Барьер трещал как стекло под градом. Эти крохи, каждая размером с кулак, били сильнее, чем иные B-ранговые монстры. А ранг у них — A, потому что стая.

Мысленно я отметил их странное поведение — яростное, самоотверженное, почти безумное. Система подтвердила, что так они защищают потомство. Любое существо, приблизившееся к гнезду, считалось врагом. И уничтожалось.

Внутри барьера я открыл небольшой портал — точку выхода прямо у гнезда. Просунул руку, нащупал яйца. Четыре штуки. Тёплые, гладкие, размером с перепелиное, с радужным отливом скорлупы. Осторожно забрал все четыре и сжал в кулаке.

Барьер не выдержал. Лопнул — и тридцать вьюрков ринулись ко мне, как рой разъярённых ос. Клювы засверкали, крылья загудели. Один успел чиркнуть по щеке, которую пронзила острая боль, выступила тёплая кровь. Другой ударил в плечо — форма выдержала, но синяк будет знатный.

Я открыл разлом прямо под своими ногами. Провалился и вынырнул обратно на полигоне академии. Контролируемый разлом захлопнулся за спиной, отсекая тридцать разъярённых птиц.

Тишина. Гул ламп. Руны на стенах. Прохладный воздух полигона после тропического пекла ощущался как глоток ледяной воды.

И четыре яйца в кулаке. Нет. Три. Одно треснуло при падении — по пальцам потекла радужная жидкость, переливающаяся всеми цветами спектра. Пахла она странно — как мёд, смешанный с мятой.

— Твою ж птицу! — выругался я.

Три штуки тоже должно хватить.

Я вышел с полигона, сразу открыл портал в медблок. Там нашёл первую попавшуюся медсестру и попросил позвать врача Вероники.

Меня отвели в ординаторскую, где сидела та самая лекарка, которая не видела шансов на спасение Пустой. Увидев меня, она приподняла бровь — видок у меня, надо полагать, был ещё тот.

— Вот, — я положил перед ней три яйца. — Радужный вьюрок. Знаете, что с этим делать?

Она уставилась на яйца. Рот приоткрылся, глаза округлились.

— Вы… — она моргнула.

— Вы же знаете, что с этим делать? — повторил я.

— Да-да, конечно, — забормотала она, осторожно беря яйца в руки. — Просто… Как вы их нашли? Они гнездятся крайне редко. Радужный вьюрок — один из самых…

— Я маг S-класса и умею открывать контролируемые разломы, — прервал я. — Этого достаточно, чтобы вы начали лечение?

— Да, — она кивнула, уже собираясь. — Да. На самом деле вы очень вовремя. Потому что вашей подруге стало значительно хуже.

Она быстро забрала яйца и ушла. Три маленьких радужных яйца — вся надежда Вероники.

Я вернулся в зону ожидания и опустился на кушетку рядом с Дружининым. Пустые всё ещё сидели — ни один не ушёл. Некоторые дремали, привалившись к стене. Другие тихо разговаривали. Мужчина, который звал Вику, смотрел в потолок невидящим взглядом, сцепив руки на коленях.

Дружинин окинул меня взглядом — мокрого, взмыленного, в изодранной куртке, с царапинами на руках от лиан, с засохшей кровью на щеке и зелёной слизью повсюду.

— Вот вам не сидится, — буркнул он. Но уголки губ дрогнули. Он понял, где я был и за чем ходил. И одобрил.

Оставалось ждать.

Я так вымотался за этот день, что даже задремал. Прямо на кушетке, в мокрой форме.

Очнулся, когда Дружинин похлопал меня по плечу.

Первым делом я увидел его улыбку. Широкую, настоящую, без иронии и без подтекста.

Это было настолько непривычно, что я на секунду решил, что мне снится кошмар. Потому что Дружинин редко улыбается. Куратор обычно хмурится, ворчит, отдаёт команды и делает замечания. Но не улыбается. Во всяком случае, не так открыто — от уха до уха, как мальчишка.

— Она пришла в себя, — сказал он. — Жить будет.

— Так, я точно не сплю? — уточнил на всякий случай.

— Точно, — усмехнулся Дружинин.

За его спиной я увидел, как лекарка вышла в зону ожидания и объявила новость Пустым. По лицам прошла волна облегчения.

Мужчина, который звал Вику, закрыл лицо руками и затрясся. Сидевший рядом положил руку ему на плечо. Молча. Без слов.

Лекарка пообещала мужчинам, что навестить Веронику можно будет завтра вечером. Сейчас ей нужен покой. Пустые начали расходиться — медленно, нехотя, оглядываясь на двери реанимации. Каждый, проходя мимо меня, кивал.

Мы с Дружининым тоже поднялись. Пора было возвращаться. Но тут меня окликнули.

— Глеб Викторович, — позвал меня другой врач, дежурный, которого мы встретили сразу по приходу. — Девушка очнулась. И несмотря на то, что состояние у неё пока крайне тяжёлое, она хочет поговорить с вами. Очень настаивала. Поэтому я обещал, что пущу на пару минут. Не больше.

Я кивнул и отправился за ним по коридору. Дверь в палату была точно такая же, в какой просыпался я сам. Сколько раз это было… Белые стены, тусклый свет, запах лекарств.

Вероника лежала на кровати. Бледная, с ввалившимися щеками, с тёмными кругами под глазами. Капельница в руке, датчики на груди. Но глаза были открыты. И в них уже не было той блаженной пустоты, которую я видел в Саду. Она вернулась.

Я присел на стул рядом с кроватью.

— Как ты? — спросил я.

— Живая, — она слабо улыбнулась. Голос был хриплым, слабым, как у человека, который долго молчал. — Мне сказали, что это твоя заслуга. Что ты нашёл какие-то яйца в джунглях. Посреди ночи.

— Преувеличивают, — улыбнулся я.

— Нет, не преувеличивают, — она покачала головой. — Спасибо, Глеб. За общину, за тренировки, за то, что прыгнул в разлом за нами. За яйца эти дурацкие.

— Не за что.

Вероника помолчала. Собиралась с силами. Каждое слово давалось ей с трудом, и я видел, как она напрягается, чтобы не закашляться. Но в глазах горела решимость — та самая, с которой она руководила общиной, выбивала финансирование, убеждала людей, что жизнь может быть другой.

— Глеб, — сказала она наконец, и голос стал тише. — Тогда, когда автобус влетал в разлом… Я заметила кое-что странное. Ты должен об этом знать…

— Я видела странное, — повторила Вероника.

И мне показалось, что глаза её на мгновение закатились. Всё-таки состояние девушки оставляло желать лучшего — кожа до сих пор бледная, руки дрожат, голос тоже хриплый.

Но упрямства ей было не занимать, раз даже врача уговорила на короткий разговор со мной.

— Что ты видела? — тише спросил я.

— Перед тем, — она запнулась, откашлялась, — как автобус проехал в разлом… я видела перед ним людей. Несколько. В чёрном. Они появились на долю секунды и сразу исчезли.

— В самом деле странно. Ты запомнила какие-нибудь приметы?

— Нет, — Вероника слегка покачала головой. — Их лица были как будто размыты. Словно смотришь через мутное стекло. Но они точно были. Я видела.

Её взгляд начал блуждать по палате, словно она не могла сосредоточиться на мне. Глаза то фокусировались, то снова уплывали куда-то в сторону. Отравление всё ещё давало о себе знать.

Либо она действительно видела что-то — людей Учителя, кого-то, кто открыл этот разлом. Либо верит в то, что видела, а на самом деле это просто воспалённое сознание подбрасывает картинки. Галлюцинация на фоне отравления. Как «Вика» и «манго» у остальных, только в другой форме.

— Всё хорошо, — я взял её за руку. — Я разберусь.

Она слабо улыбнулась. Видимо, сил говорить уже не осталось.

— Отдыхай, — сказал я и встал.

Вышел из палаты. В коридоре ждал врач — тот самый, крупный мужчина с усталым лицом.

— Скажите, — обратился я к нему, — могли ли у неё от отравления быть галлюцинации? Зрительные, например?

— При таком типе поражения… — он потёр переносицу. — Могло быть вообще всё что угодно. Токсин воздействует на нервную систему непредсказуемо. Мы пока до конца не понимаем механизм действия этого яда. Точно о последствиях будет известно через несколько дней.

Я кивнул. Всё-таки склоняюсь к выводу, что там воспалённое сознание подбрасывает картинки, которых не было. Люди в чёрном, размытые лица — классические признаки визуальной галлюцинации. Тем более никто другой из двадцати Пустых ничего подобного не упоминал.