Я увидел за окном настоящий парк, как в музеях-усадьбах, куда возят школьников на экскурсии. А в центре стоял сам особняк.

Архитектура вроде бы старинная, но здание явно построено недавно. Слишком всё чистое, слишком ровное, без той благородной потёртости, которую даёт время. Такой дом, наверное, стоит как небольшой город.

Машина остановилась у парадного входа. Двойные двери уже были открыты, и на пороге нас ждал человек в безупречном чёрном костюме.

— Добро пожаловать, — улыбнулся нам дворецкий. — Ярослав Всеволодович вас ожидает. Прошу следовать за мной.

Мы поднялись по широким ступеням и вошли внутрь.

И вот тут я понял, что снаружи особняк выглядел ещё скромно. Каждый предмет внутри стоил, наверное, больше, чем весь приют, в котором я вырос. И это был только холл по сути.

В таких домах я никогда раньше не бывал. Даже в Кремле, когда приглашали на награждение, было как-то иначе. Там тоже роскошь, конечно, но официальная, государственная. Никто не выставляет напоказ всё, на что способна казна — это было бы политически неправильно.

А вот старые семьи вполне могут себе такое позволить. Им не нужно прятать своё богатство или оправдываться за него. Они им гордятся, демонстрируют, подчёркивают свой статус каждой деталью интерьера.

Дворецкий вёл нас по коридорам и лестницам, не оборачиваясь. Я быстро потерял счёт поворотам, ибо этот дом был настоящим лабиринтом.

Наконец мы поднялись на третий этаж и остановились перед массивной дубовой дверью.

— Прошу, — дворецкий открыл створку и отступил в сторону.

Мы вошли в кабинет. Там, за массивным столом из тёмного дерева, сидел хозяин кабинета.

Мужчина лет пятидесяти с небольшим. Седые виски, коротко стриженные волосы, жёсткое волевое лицо с глубокими морщинами у рта.

Но одна деталь выбивалась из образа успешного аристократа, поскольку правый рукав пиджака свисал пустым.

Я машинально скользнул взглядом по этому рукаву и тут же отвёл глаза. Невежливо пялиться на увечья.

Целители не умели восстанавливать утраченные конечности. Но в нашем мире давно научились делать протезы. Причём очень неплохие артефактные конечности, которые слушаются владельца почти как настоящие. Дорого, конечно, но для человека такого уровня богатства это не проблема.

Если у Ярослава Всеволодовича нет протеза, значит, либо какие-то проблемы с совместимостью, либо травма получена совсем недавно. Третий вариант — принципиальный отказ, но это казалось маловероятным.

Впрочем, расспрашивать об этом не стоило. Да и не моё это дело.

— Здравствуйте, Глеб Викторович, — голос у хозяина оказался с лёгкой хрипотцой. — И вас приветствую, Андрей Валентинович. Я очень долго ждал вашего визита.

Он указал на кресла напротив стола.

— Присаживайтесь. Чай? Кофе? — пригласил он.

— Спасибо, ничего не нужно, — ответил я, опускаясь в кресло.

Дружинин сел рядом, молча.

— Думаю, из моего письма вы понимаете, о чём будет разговор, — Ярослав Всеволодович положил руку на стол перед собой.

— В общих чертах, — кивнул я. — Но хотелось бы услышать подробности. Что именно вы хотите? Изучить меня?

Я позволил себе лёгкую усмешку. Ведь все хотят понять, как Пустой смог получить Дар S-класса. А ответ оказался надёжно спрятан Громовым даже не в нашем пространстве.

— Такой вариант мы тоже рассматривали, — он говорил абсолютно серьёзно, без тени улыбки. Казалось, этот человек вообще не умеет улыбаться. — Как я уже писал в письме, один из моих сыновей имеет определённые особенности. Старший.

Старший — это Николай Родович. Я читал о нём в интернете, когда готовился ко встрече. Аристократические семьи довольно публичны, и о Родовичах писали много и часто.

Но про Николая информации было на удивление мало. Несколько фотографий с официальных мероприятий, где он стоял на заднем плане. Короткое упоминание в статье о семейном бизнесе: «Старший сын, предрасположенность к профессии финансиста, в настоящее время получает образование за рубежом».

В отличие от других детей Родовичей, которые постоянно мелькали на вечеринках, благотворительных ужинах и презентациях, Николай держался в тени. Словно его специально прятали от публики.

Теперь я, кажется, понимал почему.

— Как я понимаю, — медленно сказал я, — вы тщательно скрываете, что ваш наследник — Пустой. Николай, так ведь его зовут?

Ярослав Всеволодович даже не дрогнул. Только слегка сузил глаза.

— Да, — он кивнул. — Вы правы. Николай — Пустой.

В его голосе не было эмоций, только сухая констатация фактов. Но что-то в глубине серых глаз всё-таки дрогнуло.

— Не стану от вас скрывать: с таким раскладом Николаю не стать наследником рода, как бы я этого ни желал. Наши традиции достаточно жёсткие. Руководство компаниями и семейными делами перейдёт к его младшим братьям.

— Понимаю, — кивнул я.

— Однако я считаю, что Николай достоин, — Ярослав Всеволодович чуть подался вперёд. — Он умён, образован, предан семье. Лучший из моих сыновей, и я говорю это не как отец, а как человек, который трезво оценивает его способности. Он мог бы стать великолепным главой рода.

Я кивнул, и Родович продолжил:

— И тут появляетесь вы. Пустой, который получил Дар. Выходец из того же проекта «Пустота», где принимал участие и мой сын. Вы — не случайность. И, судя по вам, проект всё-таки оказался успешен.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Так чего же вы хотите? — прямо спросил я.

— Вы — живое доказательство того, что метод работает. Возможно, изучив вас, поняв, как именно вы смогли принять Дар, мы сможем повторить это с Николаем.

Он замолчал, ожидая моей реакции.

Я обдумывал услышанное. Звучало логично: отец хочет помочь сыну и готов на многое ради этого. Понятная мотивация, человеческая. Даже где-то благородная.

Вот только была одна проблема. Маленькая такая проблемка, о которой Ярослав Всеволодович не знал.

— Позвольте уточнить, — сказал я спокойно. — Вы утверждаете, что ваш сын участвовал в проекте «Пустота»?

— Да.

— Около пятнадцати лет назад?

— Примерно. Николаю было четыре.

Я кивнул, словно принимая эту информацию. Потом медленно поднял руку и активировал Пространственный карман. Родович даже не дрогнул, словно это искажение пространства не могло быть для него чем-то опасным.

А значит, какая-то защита в этом кабинете есть.

Листок бумаги появился в моей ладони. На нём был список участников проекта «Пустота». Двенадцать детей, пронумерованных и описанных.

Я положил листок на стол между нами.

— У меня есть достоверные сведения, — сказал я, глядя прямо в серые глаза главы рода. — Из первых рук, можно сказать. Список всех детей, которые участвовали в проекте «Пустота».

Ярослав Всеволодович посмотрел на листок.

— И? — его голос оставался ровным.

— И вашего сына в этом списке нет. Так зачем же вы мне лжёте, Ярослав Всеволодович?

Ярослав Всеволодович взял листок со списком и внимательно его изучил. Лицо Родовича оставалось непроницаемым, но я заметил, как его глаза скользят по строчкам. Будто он спешно пытался запомнить всё написанное. Ну, пускай. Тем веселее будет, когда вскроется правда.

— Это противоречит моим сведениям, — наконец сказал он, возвращая листок мне. — Глеб Викторович, если бы мой сын был просто Пустым, я бы не стал вас тревожить.

— Мои сведения достоверны, — ответил я, забирая листок. — За это я ручаюсь. Взял их у одного из организаторов эксперимента.

Технически это была правда. Дневники Громова — первоисточник, достовернее уж некуда. А фамилии участников там никто особо не скрывал. Видимо, старик не предполагал, что его записи когда-нибудь попадут в чужие руки. Он оставил их чисто для меня.

— В таком случае, — Ярослав Всеволодович откинулся в кресле, — могу предположить, что проект «Пустота» был проведён не один раз. Поскольку я точно знаю, что произошло с моим сыном.