Фалерна старого, служитель-мальчик, нам

Лей в чаши горечи хмельной и беспощадной,

Такой закон дала Постумия пирам,

Пьянее ягоды налившись виноградной.

Прочь вы, струи воды, куда угодно вам,

Губителям вина; вы к строгим ворчунам

Ступайте: чистого здесь царство Тионейца.

Суровая зима от вешних уст слетела,

Рычаг уперся в бок сухого корабля,

Нет стойла у скота, огня у земледела,

И белым инеем не устланы поля.

Венера при луне уж хороводы водит,

И скромно грации и нимфы в землю бьют

Ногой искусною, пока Вулкан разводит

Огни, сулящие циклопам новый труд…

Пора пахучие власы иль миртом юным,

Иль с тающей земли цветами перевить,

И фавну в рощице ягненка с белым руном

Иль, если б предпочел, козленка приносить.

Смерть бледная равно стучит своей ногою

В лачуги бедняков и терема царей.

Нельзя нам, Секстий, жить с надеждою большою:

Тебе грозит уж ночь и темный мир теней!

В дому Плутоновом не будешь ты главою

Попойки радостной, на царском месте сев;

Не будет Лицидас прельщать тебя красою

Отрадой юношей и близким счастьем дев.

О ты, что смерти страх не раз со мной делил,

Когда нас Брут водил во времена былые, —

Кто наконец тебя квиритом возвратил

Отеческим богам под небеса родные?

Помпей, товарищ мой, первейший из друзей,

С кем часто долгий день вином мы коротали,

В венках, сирийский весь растративши елей,

Которым волоса душистые сияли!

С тобой я пережил Филиппы, при тебе

Бежал, бесславно щит свой покидая в страхе…

В тот день и мужество низвергнулось в борьбе,

И грозные бойцы в крови легли во прахе.

Но средь врагов меня, в туман сокрыв густой,

Испуганного, спас Меркурий быстрокрылый,

Тебя ж в сражение за новою волной

Опять умчал прилив неотразимой силой.

Итак, обещанный Зевесу пир устрой,

И отдыха ищи для членов, утомленных

Войною долгою, под лавр склонившись мой, —

Да не щади тебе бутылок обреченных.

Массийской влагою разымчивой щедрей

Фиалы светлые наполни, и смелее

Из емких раковин благоуханья лей.

Кто позаботится достать плюща скорее

Иль мирта для венков? Кого-то изберет

Венера во главу пирующего круга?

Со мной теперь любой эдонец не сопьет:

Так сладко буйствовать при возвращеньи друга.

Славить доспехи и войны сбирался я строгим размером,

Чтоб содержанью вполне был соответствен и строй.

Все были ровны стихи. Но вдруг Купидон рассмеялся,

Он из второго стиха ловко похитил стопу.

«Кто, злой мальчик, тебе такую дал власть над стихами?

Вещий певец пиерид, не челядинец я твой.

К стати ль Венере хватать доспех белокурой Минервы?

Ей, белокурой, к лицу ль факела жар раздувать?

Кто похвалил бы, когда б Церера владела лесами,

А властелинкой полей дева с колчаном была б?

Кто представит себе с копьем златовласого Феба,

Марса, напротив того, с лирой богинь аонид?

Много, мальчик, и так у тебя огромных владений, —

Что ж, честолюбец, тебе новых успехов искать?

Или всё в мире твое? Твоя Геликона долина?

Может ли Феб называть даже и лиру своей?

Только что первым стихом достойно я начал страницу,

Тотчас же ты на втором силы ослабил мои.

Нет у меня предмета, приличного легким размерам, —

Отрока иль дорогой девушки в длинных кудрях».

Так роптал я. Но он, колчан растворяя немедля,

Выбрал, на горе мое, мне роковую стрелу.

Сильным коленом согнув полумесяцем лук искривленный,

«Вот же, — сказал он, — воспеть можешь ты это, певец!»

Горе несчастному мне! Как метки у мальчика стрелы!

Вольное сердце горит, в нем воцарилась любовь;

Шестистопным стихом начну, пятистопным окончу,

Битвам железным и их песням скажу я: прости!

Миртом прибрежным теперь укрась золотистые кудри,

Муза, и в песню вводи только одиннадцать стоп.

На севере дуб одинокий

Стоит на пригорке крутом;

Он дремлет, сурово покрытый

И снежным и льдяным ковром.

Во сне ему видится пальма,

В далекой восточной стране,

В безмолвной, глубокой печали,

Одна, на горячей скале.

Как из пены вод рожденная,

Друг мой прелести полна:

Ведь, другому обрученная,

Ты пред ним сиять должна.

Сердце, ты, многострадальное,

На измену не ропщи,

И безумие печальное

Ты оправдывать ищи.

Я не ропщу, пусть сердце и в огне;

Навек погибшая, роптать — не мне;

Как ни сияй в алмазах для очей,

А ни луча во мгле души твоей.

Я это знал. Ведь ты же снилась мне;

Я видел ночь души твоей на дне,

И видел змей в груди твоей больной,

И видел, как несчастна ты, друг мой.