Волна идет, волна шумит;

   На берегу крутом

Рыбак задумчиво сидит;

   Спокойно сердце в нем.

Глядит на воды с вышины —

   Раздвинулась волна,

И выплывает из воды

   Прекрасная жена.

Поет она, твердит она:

   «Зачем моих друзей

Манишь к погибели со дна

   Ты хитростью своей?

Ах, если б знал ты, как по дну

   Привольно рыбкой плыть, —

Ты сам сошел бы в глубину,

   Чтоб вечно счастлив быть.

Луна и солнце с высоты

   Не моются ль в водах?

Не вдвое ли прекрасней ты

   На трепетных волнах?

Тебя ли небо не манит

   Лазурной глубиной?

Тебя ли не влечет твой вид

   Ко влаге голубой?»

Волна бежит, волна шумит,

   К ногам бегут струи;

В нем сердце сжалось и дрожит,

   Как на привет любви.

Она твердит, она поет —

   Удел его решен…

Она влечет — он к ней идет, —

   И не вернулся он.

Юный счастливец! теперь для тебя в колыбели просторно;

   Но возмужаешь — и мир станет уж тесен тебе.

Дорог мне друг; но и враг мне полезен: один подает мне

   Добрый совет, а другой мне указует мой долг.

В море на всех парусах юноша бодро несется;

   Скромно, в разбитой ладье, в гавань вступает старик.

Кто не видал красоты в минуту сердечной печали,

     Тот никогда не видал красоты;

Кто на прелестном лице не встречал веселой улыбки, —

     Радости тот никогда не видал.

Меж кустов мелькают космы: бой кипит в глуши лесной,

И далеко слышен топот, треск ветвей и страшный вой.

Взлезь со мной на эту пальму; но смотри, чтоб звук колчана

Злых бойцов не потревожил там, под тению банана.

Видишь тело европейца? — он от тигровых когтей

Пал, когда, томимый зноем, здесь прилег под сень ветвей:

Трав лечебных, знать, искал он, наших хижин гость смиренный, —

За него-то с леопардом тигр дерется раздраженный.

Он погиб, несчастный белый! не спасет его стрела!

Вся лощина, где лежит он, алой кровью натекла…

Крепок сон твой, юный странник! жизнь угасла молодая!

О, как горько будет плакать о тебе твоя родная!

Леопард неустрашимый нападает на врага;

Вот в зубах его кровавых трупа стиснута нога.

Но добычу неприятель левой лапой охраняет,

А другою он с размаха леопарда поражает.

Вот скачок! и тигр могучий на спине добычу мчит;

Леопард неутомимый бодро вслед за ним летит.

Вот опять они сцепились и в борьбе остервенелой

Обнялись, — и в их объятьях труп стоит окостенелый…

Но смотри: с вершины пальмы исполинская змея

Опускается над ними, яд в зубах своих тая;

Развернулась — и мгновенно охватила кровожадных:

И зверей, и человека давит в кольцах беспощадных.

Стоял когда-то замок — угрюмый великан,

Глядел он через поле на синий океан,

Кругом него тянулись сады цветной каймой,

В них били водометы алмазною струей.

Его владетель гордый был грозен и силен,

И бледный, и угрюмый, сидел на троне он;

Что взгляд его — то трепет, что дума — то боязнь,

Что слово — то оковы, что приговор — то казнь.

Раз к замку шли два скальда: один, во цвете лет,

Был статен и прекрасен; другой — и дряхл, и сед;

Он тихо ехал с арфой на вороном коне,

А юноша товарищ шел бодро в стороне.

«Готовься, сын мой, — старец питомцу говорил: —

Припомни все напевы, каким тебя учил;

Сбери всю силу звуков и вторь моим струнам:

Сегодня тронуть сердце монарха должно нам».

И в зале оба скальда стоят среди мужей;

Король сидит на троне с супругою своей:

Он — грозно-величавый, как буря в ночь; она —

Прекрасна, как денница, — как лилия, нежна.

Вот арфу вдохновенно певец маститый взял

И вещими перстами по струнам пробежал:

Они запели чудно под опытной рукой,

И с ними слил свой голос товарищ молодой.

И пели о блаженстве, о веке золотом,

О славе и свободе, о вечном и святом,

Что сладостно для сердца, что полно светлых дум,

Что возвышает душу, что окрыляет ум.

Смирился пред святыней мужей надменный дух,

В немом благоговеньи стоят они вокруг.

И плачет королева; но, радости полна,

Певцам бросает розу с груди своей она.

Но, задрожав от гнева, король с престола встал.

«Вы, обольстив коварно народ мой, — он сказал, —

Прельстить жену хотите!» — И меч он бросил свой,

И пал, пронзенный в сердце, в крови певец младой.

И вмиг, как ураганом, толпу рассеял страх;

Певец скончался тихо у старца на руках;

Он на коня сажает с собою мертвеца

И быстро выезжает из грозного дворца.

Но у ворот высоких остановил певец

Коня и взял он лиру, всех лир других венец,

О мраморные стены в куски ее разбил

И горьким, страшным воплем весь замок огласил:

«О, горе вам, твердыни! отныне будут в вас

Звучать не струны арфы, не песен сладкий глас —

Но вопли и рыданья, но стон и звук оков,

Пока вы не падете под бременем веков!

О, горе вам, фонтаны, зеркальные пруды!

И вам, в красе весенней цветущие сады!

Отныне ваша слава исчезнет навсегда!

Засохнут все деревья, иссякнет вся вода!

А на тебе, убийца, проклятие певца!

Тиран! ты не достигнешь бессмертия венца!

Твое клятое имя в века не перейдет:

Как смертное хрипенье в степи, оно замрет!»

И вещий глас поэта услышан в небесах:

И пали стены замка в развалины и прах;

Над ним стоит уныло колонна лишь одна,

И та уж покачнулась и скоро пасть должна.

В печальном запустеньи лежат его сады;

Засохли все деревья, заглохли все пруды;

Об имени тирана предание молчит:

Проклятье вековое певца на нем лежит.