И девять раз уже сменилось время,

Мерило дня и ночи для людей,

Как Сатана, со скопищем проклятым,

Лежал, в горящей пропасти вращаясь,

Разбитый, сокрушенный, хоть бессмертный.

Но вместе с тем ему иная кара —

И бóльшая — была присуждена:

Его с тех пор терзать долженствовали

Две мысли — об утраченном блаженстве

И муках, нескончаемых вовеки.

Уныло он вокруг бросает взоры,

Горящие и скорбию мятежной,

И гордой, закоснелою враждою.

И вдаль он смотрит — и везде, куда

Достигнуть может ангельское око,

Он видит лишь ужасную пустыню,

Обширную и дикую темницу,

Округлую со всех сторон, подобно

Горнилу распаленному; но пламя

Не изливает света в ней, а только —

Мрак видимый, способный озарить

Мерцанием ужасные предметы,

Страну печалей, горестные сени,

Где никогда не могут обитать

Ни тишина, ни мир; куда надежда,

Всем близкая, ни разу не достигла;

Где муки пытки длятся бесконечно;

Где жупел несгораемый питает

Всечасно прибывающий поток

Огня геенны. Такова обитель,

Назначенная вечным правосудьем

Мятежникам. Их мрачная темница

Удалена от бога и от света

На расстоянье, большее трикраты,

Чем от земного средоточья полюс.

О, как несхожа эта бездна с высью,

Откуда духи сверженные пали!

И вот своих сообщников в паденьи,

Затопленных горящими волнами,

Средь ярых вихрей бурного огня

Узрел он вскоре, и с собою рядом

Узрел в мученьях скорченного духа,

Совместника по силе и нечестью,

Того, к кому, чрез веки, Палестина,

Постыдно поклонялся, взывала:

«Веэльзевул!»…

У молодки Наны

Муж, как лунь, седой…

Старый муж не верит

Женке молодой:

Разом домекнулся,

Что не будет прок, —

Глаз с нее не спустит;

Двери на замок.

«Отвори каморку —

Я чуть-чуть жива:

Что-то разболелась

Сильно голова, —

Сильно разболелась,

Словно жар горит…

На дворе погодно:

Может, освежит».

«Что ж? открой окошко,

Прохладись, мой свет!»

Хороша прохлада,

Коли друга нет!

Нана замолчала,

А в глухой ночи

Унесла у мужа

Старого ключи.

«Спи, голубчик, с богом,

Спи да почивай!»

И ушла тихонько

В дровяной сарай.

«Ты куда ходила,

Нана, со двора?

Волосы — хоть выжми,

Шубка вся мокра…»

«А телята наши

Со двора ушли,

Да куда ж? — к соседке

В просо забрели.

Загнала насилу:

Разбежались все…

Я и перемокла,

Ходя по росе!»

Видно, лучше с милым

Хоть дрова щепать,

Чем со старым мужем

Золото считать.

Видно, лучше с милым

Голая доска,

Чем со старым мужем

Два пуховика…

Лучше куколя пшеница —

Лучше вдовушки девица;

Лучше золото свинца —

Лучше молодец вдовца.

«Тятенька-голубчик, где моя родная?»

— «Померла, мой светик, дочка дорогая!»

Дочка побежала прямо на могилу,

Рухнулася наземь, молвит через силу:

«Матушка родная, вымолви словечко!»

— «Не могу: землею давит мне сердечко…»

«Я разрою землю, отвалю каменье…

Вымолви словечко, дай благословенье!»

«У тебя есть дома матушка другая».

— «Ох, она не мать мне — мачеха лихая!

Только зубы точит на чужую дочку:

Щиплет, коли станет надевать сорочку;

Чешет — так под гребнем кровь ручьем сочится;

Режет ломоть хлеба — ножиком грозится!»

В поле широком железом копыт

   Взрыто зеленое жито…

Там, под плакучей березой, лежит

   Молодец, тайно убитый.

Молодец, тайно убитый, лежит,

   Тайно в траву схороненный:

Весь он, бедняжка, китайкой накрыт,

   Тонкой китайкой червонной.

Вот под березу девица пришла —

   Розой она расцветала, —

С молодца тихо китайку сняла,

   Страстно его целовала.

Вот и другая девица пришла —

   Глазки сияли звездами, —

С молодца тихо китайку сняла,

   Вся залилася слезами.

Третья пришла — и горел ее взор…

   Молвила: «Спит — не разбудишь…

Спи, мой молодчик: теперь трех сестер

   Больше любить ты не будешь!»