Чистый лóснится пол; стеклянные чаши блистают;

Все уж увенчаны гости; иной обоняет, зажмурясь,

Ладана сладостный дым; другой открывает амфору,

Запах веселый вина разливая далече; сосуды

Светлой студеной воды, золотистые хлебы, янтарный

Мед и сыр молодой — всё готово; весь убран цветами

Жертвенник. Хоры поют. Но в начале трапéзы, о други,

Должно творить возлиянья, вещать благовещие речи,

Должно бессмертных молить, да сподобят нас чистой душою

Правду блюсти: ведь оно ж и легче. Теперь мы приступим:

Каждый в меру свою напивайся. Беда не велика

В ночь, возвращаясь домой, на раба опираться; но слава

Гостю, который за чашей беседует мудро и тихо!

Славная флейта, Феон, здесь лежит. Предводителя хоров

Старец, ослепший от лет, некогда Скирпал родил

И, вдохновенный, нарек младенца Феоном. За чашей

Сладостно Вакха и муз славил приятный Феон.

Славил и Вáтала он, молодого красавца: прохожий!

Мимо гробницы спеша, вымолви: здравствуй, Феон!

Узнают коней ретивых

По их выжженным таврам;

Узнают парфян кичливых

По высоким клобукам;

Я любовников счастливых

Узнаю по их глазам:

В них сияет пламень томный —

Наслаждений знак нескромный.

Поредели, побелели

Кудри, честь главы моей,

Зубы в деснах ослабели,

И потух огонь очей.

Сладкой жизни мне не много

Провожать осталось дней:

Парка счет ведет им строго,

Тартар тени ждет моей.

Не воскреснем из-под спуда,

Всяк навеки там забыт:

Вход туда для всех открыт —

Нет исхода уж оттуда.

Что же сухо в чаше дно?

Наливай мне, мальчик резвый,

Только пьяное вино

Раствори водою трезвой.

Мы не скифы, не люблю,

Други, пьянствовать бесчинно:

Нет, за чашей я пою

Иль беседую невинно.

Поздно ночью из похода

Воротился воевода.

Он слугам велит молчать;

В спальню кинулся к постеле;

Дернул полог… В самом деле!

Никого; пуста кровать.

И, мрачнее черной ночи,

Он потупил грозны очи,

Стал крутить свой сивый ус…

Рукава назад закинул,

Вышел вон, замок задвинул;

«Гей, ты, — кликнул, — чертов кус!

А зачем нет у забора

Ни собаки, ни затвора?

Я вас, хамы!.. Дай ружье;

Приготовь мешок, веревку,

Да сними с гвоздя винтовку.

Ну, за мною!.. я ж ее!»

Пан и хлопец под забором

Тихим крадутся дозором,

Входят в сад — и сквозь ветвей,

На скамейке у фонтана,

В белом платье, видят, панна

И мужчина перед ней.

Говорит он: «Всё пропало,

Чем лишь только я, бывало,

Наслаждался, что любил:

Белой груди воз дыханье,

Нежной ручки пожиманье,

Воевода всё купил.

Сколько лет тобой страдал я,

Сколько лет тебя искал я!

От меня ты отперлась.

Не искал он, не страдал он;

Серебром лишь побряцал он,

И ему ты отдалась.

Я скакал во мраке ночи

Милой панны видеть очи,

Руку нежную пожать;

Пожелать для новоселья

Много лет ей и веселья,

И потом навек бежать».

Панна плачет и тоскует,

Он колени ей целует,

А сквозь ветви те глядят,

Ружья наземь опустили,

По патрону откусили,

Вбили шомполом заряд.

Подступили осторожно.

«Пан мой, целить мне не можно, —

Бедный хлопец прошептал, —

Ветер, что ли, плачут очи,

Дрожь берет; в руках нет мочи,

Порох в полку не попал».

«Тише ты, гайдучье племя!

Будешь плакать, дай мне время!

Сыпь на полку… Наводи…

Цель ей в лоб. Левее… выше.

С паном справлюсь сам. Потише;

Прежде я: ты погоди».

Выстрел по саду раздался.

Хлопец пана не дождался;

Воевода закричал,

Воевода пошатнулся…

Хлопец, видно, промахнулся:

Прямо в лоб ему попал.

Три у Будрыса сына, как и он, три литвина.

   Он пришел толковать с молодцами.

«Дети! седла чините, лошадей проводите,

   Да точите мечи с бердышами.

Справедлива весть эта: на три стороны света

   Три замышлены в Вильне похода.

Паз идет на поляков, а Ольгерд на прусаков,

   А на русских Кестут-воевода.

Люди вы молодые, силачи удалые

   (Да хранят вас литовские боги!),

Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу;

   Трое вас, вот и три вам дороги.

Будет всем по награде: пусть один в Новеграде

   Поживится от русских добычей.

Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах;

   Домы полны; богат их обычай.

А другой от прусаков, от проклятых крыжаков,

   Может много достать дорогого,

Денег с целого света, сукон яркого цвета;

   Янтаря — что песку там морского.

Третий с Пазом на ляха пусть ударит без страха:

   В Польше мало богатства и блеску,

Сабель взять там не худо; но уж верно оттуда

   Привезет он мне на дом невестку.

Нет на свете царицы краше польской девицы:

   Весела — что котенок у печки,

И как роза румяна, а бела, что сметана;

   Очи светятся, будто две свечки!

Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тоже

   И оттуда привез себе женку;

Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю

   Про нее, как гляжу в ту сторонку».

Сыновья с ним простились и в дорогу пустились.

Ждет, пождет их старик домовитый,

Дни за днями проводит, ни один не приходит.

Будрыс думал: уж видно убиты!

Снег на землю валится, сын дорогою мчится,

   И под буркою ноша большая.

«Чем тебя наделили? что там? Ге! не рубли ли?»

   — «Нет, отец мой: полячка младая».

Снег пушистый валится, всадник с ношею мчится,

   Черной буркой ее покрывая.

«Что под буркой такое? Не сукно ли цветное?»

   — «Нет, отец мой: полячка младая».

Снег на землю валится, третий с ношею мчится,

   Черной буркой ее прикрывает.

Старый Будрыс хлопочет, и спросить уж не хочет,

   А гостей на три свадьбы сзывает.