На северном голом утесе

Стоит одинокая ель.

Ей дремлется. Сонную снежным

Покровом одела метель.

И ели мерещится пальма,

Что в дальней восточной земле

Одна молчаливо горюет

На зноем сожженной скале.

Полны мои песни

И желчи и зла…

Не ты ли отравы

Мне в жизнь налила?

Полны мои песни

И желчи и зла…

Не ты ли мне сердце

Змеей обвила?

Как трепещет, отражаясь

В море плещущем, луна,

А сама идет по небу

И спокойна, и ясна, —

Так и ты идешь, спокойна

И ясна, своим путем;

Но дрожит твой светлый образ

В сердце трепетном моем.

Я к белому плечику милой

Прижался щекою плотней:

Хотелось бы очень подслушать,

Что кроется в сердце у ней.

Трубят голубые гусары

И в город въезжают толпой…

Я знаю, придется, голубка,

Нам завтра расстаться с тобой.

Пожалуй, покинь меня завтра!

Зато ты сегодня моя;

Зато в этих милых объятьях

Сегодня блаженствую я.

Трубят голубые гусары

И едут из города вон…

Опять я с тобою, голубка,

И розу принес на поклон.

Какая была передряга!

Гусары — народец лихой!

Пришлось и твое мне сердечко

Гостям уступать под постой.

Брось свои иносказания

И гипотезы святые!

На проклятые вопросы

Дай ответы нам прямые!

Отчего под ношей крестной,

Весь в крови, влачится правый?

Отчего везде бесчестный

Встречен почестью и славой?

Кто виной? иль воле бога

На земле не всё доступно?

Или он играет нами?..

Это подло и преступно!

Так мы спрашиваем жадно

Целый век, пока безмолвно

Не забьют нам рта землею…

Да ответ ли это, полно?

Любовь их была глубока и сильна:

Мошенник был он, потаскушка она.

Когда молодцу сплутовать удавалось,

Кидалась она на кровать — и смеялась.

И шумно и буйно летели их дни;

По темным ночам целовались они.

В тюрьму угодил он. Она не прощалась;

Глядела, как взяли дружка, и смеялась.

Послал он сказать ей: «Зашла бы ко мне!

С ума ты нейдешь наяву и во сне;

Душа у меня по тебе стосковалась!»

Качала она головой и смеялась.

Чем свет его вешать на площадь вели;

А в семь его сняли — в могилу снесли…

А в восемь она как ни в чем не бывало,

Вино попивая, с другим хохотала.

Сердце мне терзали,

Гнали мой покой:

Те — своей любовью,

Те — своей враждой.

Клали в хлеб отраву,

Яд — в напиток мой:

Те — своей любовью,

Те — своей враждой.

Та же, что терзала

Всех больней и злей, —

Ни любви, ни злобы

Не видал я в ней.

Полночный час уж наступал;

Весь Вавилон во мраке спал.

Дворец один сиял в огнях,

И шум не молк в его стенах.

Чертог царя горел как жар:

В нем пировал царь Валтасар,

И чаши обходили круг

Сиявших златом царских слуг.

Шел говор: смел в хмелю холоп;

Разглаживался царский лоб,

И сам он жадно пил вино.

Огнем вливалось в кровь оно.

Хвастливый дух в нем рос. Он пил

И дерзко божество хулил.

И чем наглей была хула,

Тем громче рабская хвала.

Сверкнувши взором, царь зовет

Раба и в храм Еговы шлет,

И раб несет к ногам царя

Златую утварь с алтаря.

И царь схватил святой сосуд.

«Вина!» Вино до края льют.

Его до дна он осушил

И с пеной у рта возгласил:

«Во прах, Егова, твой алтарь!

Я в Вавилоне бог и царь!»

Лишь с уст сорвался дерзкий клик,

Вдруг трепет в грудь царя проник.

Кругом угас немолчный смех,

И страх и холод обнял всех.

В глуби чертога на стене

Рука явилась — вся в огне…

И пишет, пишет. Под перстом

Слова текут живым огнем.

Взор у царя и туп и дик,

Дрожат колени, бледен лик.

И нем, недвижим пышный круг

Блестящих златом царских слуг.

Призвали магов; но не мог

Никто прочесть горящих строк.

В ту ночь, как теплилась заря,

Рабы зарезали царя.