Кто слез на хлеб свой не ронял,

Кто близ одра, как близ могилы,

В ночи, бессонный, не рыдал, —

Тот вас не знает, вышни силы!

На жизнь мы брошены от вас!

И вы ж, дав знаться нам с виною,

Страданью выдаете нас,

Вину преследуете мздою.

«Скажи, что так задумчив ты?

   Всё весело вокруг;

В твоих глазах печали след:

   Ты, верно, плакал, друг?»

«О чем грущу, то в сердце мне

   Запало глубоко;

А слезы… слезы в сладость нам;

   От них душе легко».

«К тебе ласкаются друзья,

   Их ласки не дичись;

И что бы ни утратил ты,

   Утратой поделись».

«Как вам, счастливцам, то понять,

   Что понял я тоской?

О чем… но нет! оно мое,

   Хотя и не со мной».

«Не унывай же, ободрись;

   Еще ты в цвете лет;

Ищи — найдешь; отважным, друг,

   Несбыточного нет».

«Увы! напрасные слова!

   Найдешь — сказать легко;

Мне до него, как до звезды

   Небесной, далеко».

«На что ж искать далеких звезд?

   Для неба их краса;

Любуйся ими в ясну ночь,

   Не мысля в небеса».

«Ах! я любуюсь в ясный день;

   Нет сил и глаз отвесть;

А ночью… ночью плакать мне,

   Покуда слезы есть».

На ту знакомую гору

Сто раз я в день прихожу;

Стою, склоняся на посох,

И в дол с вершины гляжу.

Вздохнув, медлительным шагом

Иду вослед я овцам

И часто, часто в долину

Схожу, не чувствуя сам.

Весь луг по-прежнему полон

Младой цветов красоты;

Я рву их — сам же не знаю,

Кому отдать мне цветы.

Здесь часто в дождик и в грóзу

Стою, к земле пригвожден:

Всё жду, чтоб дверь отворилась…

Но то обманчивый сон.

Над милой хижинкой светит,

Видаю, радуга мне…

К чему? Она удалилась!

Она в чужой стороне!

Она всё дале! всё дале!

И скоро слух замолчит!

Бегите ж, овцы, бегите!

Здесь горе душу томит!

Бежит волна, шумит волна!

   Задумчив, над рекой

Сидит рыбак; душа полна

   Прохладной тишиной.

Сидит он час, сидит другой;

   Вдруг шум в волнах притих…

И влажною всплыла главой

   Красавица из них.

Глядит она, поет она:

   «Зачем ты мой народ

Манишь, влечешь с родного дна

   В кипучий жар из вод?

Ах! если б знал, как рыбкой жить

   Привольно в глубине,

Не стал бы ты себя томить

   На знойной вышине.

Не часто ль солнце образ свой

   Купает в лоне вод?

Не свежей ли горит красой

   Его из них исход?

Не с ними ли свод неба слит

   Прохладно-голубой?

Не в лоно ль их тебя манит

   И лик твой молодой?»

Бежит волна, шумит волна…

   На берег вал плеснул!

В нем вся душа тоски полна,

   Как будто друг шепнул!

Она поет, ома манит,—

   Знать, час его настал!

К нему она, он к ней бежит…

   И след навек пропал.

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой.

К отцу, весь издрогнув, малютка приник;

Обняв, его держит и греет старик.

— Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?

— Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул;

Он в темной короне, с густой бородой.

— О нет, то белеет туман над водой.

«Дитя, оглянися; младенец, ко мне;

Веселого много в моей стороне:

Цветы бирюзовы, жемчужны струи;

Из золота слиты чертоги мои».

— Родимый, лесной царь со мной говорит:

Он золото, перлы и радость сулит.

— О нет, мой младенец, ослышался ты:

То ветер, проснувшись, колыхнул листы.

«Ко мне, мой младенец; в дуброве моей

Узнаешь прекрасных моих дочерей:

При месяце будут играть и летать,

Играя, летая, тебя усыплять».

— Родимый, лесной царь созвал дочерей:

Мне, вижу, кивают из темных ветвей.

— О нет, всё спокойно в ночной глубине:

То ветлы седые стоят в стороне.

«Дитя, я пленился твоей красотой:

Неволей иль волей, а будешь ты мой».

— Родимый, лесной царь нас хочет догнать;

Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать.

Ездок оробелый не скачет, летит;

Младенец тоскует, младенец кричит;

Ездок погоняет, ездок доскакал…

В руках его мертвый младенец лежал.