Всеволод стал молиться. В храме было тихо: литургия кончилась. Вокруг стояли тишина и покой, только перекрикивались вороны на деревьях. Никто ему не мешал, инокинь было не видно и не слышно: они своими делами занимались с другой стороны собора, отгороженные от мирских гостей. Где-то там дымила монастырская поварня, веяло свежим хлебом, а здесь Всеволод был один, не считая Корнилы: тот почтительно стоял поодаль и тоже все крестился.

– О, всехвальный, святый великомучениче и чудотворче Георгие! – зашептал Всеволод. – Призри на ны скорою твоею помощию и умоли Человеколюбца Бога, да не осудит нас, грешных, по беззакониям нашим, но да сотворит снами по велицей своей милости…

Он молился, глядя на серый разлапистый крест ноздреватого камня, на пушистый снег. Закрыл глаза, мысленно видел: вот сейчас появится отрок в белых одеждах и протянет ему меч…

– Моли бога о мне, святой угодниче божий Георгий, яко аз усердно к тебе прибегаю, скорому помощнику и молитвеннику о душе моей…

Осторожно Всеволод поднял веки, чтобы не ослепнуть от сияния господня посланца… ничего не увидел. Заснеженный холмик, серый крест. Вот прилетела малая птичка-воробей, села на крест, повертела головой, улетела, сбросив немного снеговой пыли. Птицей умершая душа приходит. Но что же она ничего не сказала? Всеволод повернулся, пытаясь проследить за ней взглядом, но птичка пропала в зарослях у тына.

Им все сильнее овладевала растерянность. Вот могила отрока Всеволода-Георгия, вот крест. И никакого внятного знака. Он как-то не так молится? Богу неугодна его самонадеянность? Тот самый отрок Всеволод, которого его учили почитать с младенчества, был совсем рядом, вот под этим снегом… и молчал, как мертвый.

– Ну, что же, брате? – вырвалось у Всеволода. – Что молчишь? Скажи… помоги, совет дай. Где мне взять тот меч – змиеву погибель?

Тишина, только ветер шумит в деревьях у тына, сдувает мелкий снег с ветвей, мечет снежинки Всеволоду в лицо. И эта тишина ясным голосом сказала ему: мертвое – мертво. Оно может воодушевить, вдохновить, благословить, но с того света светлый отрок не придет с мечом. Против нынешнего ворога встанут только нынешние живые.

– Господин, пойдем. – Кто-то легонько тронул его за локоть. – Студено здесь, пойдем в церкви еще помолимся.

Всеволод обернулся: Богдалец-заботник. Вздохнув, пошел за отроком. Обогнул храм, поднялся по широким ступеням, прошел притвор, где висели на продольных жердях колокола, вошел в сам храм.

Вон он, Георгий, великий и святой мученик господень. Большая икона в серебряном окладе с разноцветными камнями сияла яркими красками: белый конь, алый плащ, бронзовый доспех всадника, золотые кудри. Маленький зеленый змий – такой ничтожный под копытами коня, козявка, а не змий. Где есть отвага и любовь, там всякий змий до козявки умаляется… Всеволод глубоко вдохнул, видя себя на берегу озера, откуда вот-вот вынырнет чудовище. А перед ним у воды стоит тоненькая юная дева в багряных царских одеждах и, сжав руки у груди, молит его скорее уходить отсюда, чтобы не погибнуть вместе с ней. Да разве он ушел бы? Даже зная, что не одолеет, все равно не оставил бы ее одну… Пусть бы змий их обоих разом глотал.

– Безначальный, живоносный, бог мира сего, – зашептал Всеволод, будто тот отрок на иконе подсказывал ему слова, – не имеющий ни конца, ни начала, создавший времена и годы, солнце в течение дней и луну в освещение ночи, внимавший святым своим апостолам, передавший им дух свой Святой. Выслушай и меня, недостойного раба твоего, и покажи на мне прежние твои милости и повергни лютого этого зверя к ногам моим…

Опустив глаза, будто выискивая поверженного змия, Всеволод заметил на досках у себя под ногами широкое темное пятно. Вздрогнул – да это же Всеволодова кровь! На этом самом месте израненный отрок предал душу свою в руки господа…

Вдруг померещилось, что сквозь щели пола пробивается золотой свет, но отвлек голос позади:

– А, Георгий Глебович!

Всеволод моргнул, вздрогнул и обернулся. К нему неспешно шла старая женщина в черном, с большим наперсным крестом – игуменья, мать Валина. Чертами лица она, как всегда, вызвала в памяти боярыню Лексану, ее младшую сестру. Видно, игуменье доложили от ворот, кто приехал, и она не стала ждать, пока он сам зайдет ей поклониться.

– Благослови, матушка! – хрипло сказал Всеволод.

Его все не оставляло чувство сопричастности чему-то высокому и могучему. Старая игуменья не походила на отрока с мечом, но Всеволода наполняла уверенность, что ее появление – неспроста.

– Почему ты, матушка, меня Георгием назвала? – спросил он, когда мать Валина благословила «раба божьего Всеволода».

– А то я не знаю, за кого меня уже двадцать лет просят молиться! За рабу Феофанию, за Романа, да другого Романа, за раба Иоанна, за рабу Аскитрею, за раба Феодора, за рабу Аграфину, за Георгия, да другого Георгия. А тут вижу, ты перед тем Георгием стоишь, – она указала на икону, – и лик у тебя такой, будто змия видишь.

– Вижу, матушка! Так и стоит передо мной, да меча нет.

– Так это правда, что дьявол вселился в змия летучего и повадился к жене брата твоего блуд творить? Не толки бабьи?

– Всякую ночь его весь Плечеев видит. И у нее, у Апраксы, видели его прямо в горнице. Обликом был точь-в-точь как Роман, сама бабушка Феофания обманулась. Гибель ему будет от Георгиева плеча и Георгиева меча, он сам так сказал. Плечо – вот. – Всеволод поднял правую руку. – Меча нет. Хотел совета попросить у того, Георгия Ростиславича. – Он показал на доски у себя под ногами, где темнели несмываемые пятна невинной крови. – Да, видно, недостоин я тот совет услышать. Не отвечает он мне, ни малого знака не подает.

– А получи ты меч – прямо на змия пойдешь? – Мать Валина пристально и с тревогой взглянула ему в лицо. – Не убоишься?

– Не убоюсь. Если этот Георгий, – Всеволод кивнул на икону, – снова к нам из царства святых не выйдет, больше вроде и некому.

– Ну, дерзай, сыне, – медленно вымолвила мать Валина. – Видно, пришло время. Я покажу тебе Георгиев меч.

– Ты?

Подумалось: все это сон.

– Где же он?

– Вот здесь. – Мать Валина показала в доски пола у них под ногами. – Кровь святая отрока охраняет меч его. Только нужно найти орудие какое…

– Вот, матушка, подойдет?

Все тот же неизменный Богдалец обнаружился рядом с ломиком в руке.

– Вот эти две доски подними, – велела мать Валина, отходя в сторону и знаком предлагая Всеволоду сойти с нужного места. – Бережнее только – ветхи, с полсотни лет им.

– Когда то избоище случилось, служил в сей церкви иерей отец Павлин, – вполголоса рассказывала мать Валина, пока Всеволод следил, как Богдалец осматривает доски, примериваясь, как лучше подцепить. – И с ним был чтец, парамонарь, хроменький отрок Нечко. Они и нашли Всеволода Ростиславича, на последнем уже дыхании. Нечко его перевязать хочет, отец Павлин хочет отходную читать, а Всеволод просит: меч мой, меч! Лежал на нем, хотел скрыть от врагов. Дорог ему был меч, отец подарил. Отец Павлин с Нечко доску подняли, вниз меч опустили. Всеволод улыбнулся и умер. Так его и нашли рязанцы, когда по следу кровавому прибежали: лежит мертвый, меча нигде нет. Отец Павлин затаился, и Нечке велел молчать, крепкую клятву взял с него. Пока отрока хоронили, рязанцы еще здесь были, отец Павлин и молчал. Как они уехали, хотел княгине молодой Феофании и матери ее, Ростиславовой княгине, про меч рассказать, да явился ему во сне сам Всеволод и сказал: молчи-де, пусть лежит мой меч, пока нужда в нем не придет, а кому он назначен – тот сам за ним явится. Так он и не сказал никому. А рассказал о мече и о том видении перед смертью первой игуменье, княгине Анне, когда она уже была матушка Аскитрея. Она рассказала мне, когда сама уже на пороге гроба стояла. Я двадцать лет молчала. А теперь вижу – пришла пора.

Богдалец тем временем подцепил дальний край доски, и Всеволод бросился ему помогать. Они вынули и отложили в сторону одну доску, но щель была еще слишком узкой. Со второй доской справились легче.