– Дело за мечом! – добавил Всеволод.

Его душа еще была полна восхищением и трепетом от повести про святого Георгия и змия из озера. Не то чтобы он себя считал ровней мученику и страстотерпцу, но ощущал на себе тот же луч господня благоволения, что осенял того Георгия на озере.

Феофания некоторое время смотрела на того и другого, потом сделала знак Лиске и Аниске, чтобы помогли встать. Опираясь на них, прошла к иконам в углу, тяжело опустилась на колени и принялась молиться. Оба внука тоже встали на колени у нее за спиной. Крестясь, Всеволод припоминал: «Безначальный, живоносный, бог мира сего, не имеющий ни конца, ни начала, создавший времена и годы… Выслушай и меня, недостойного раба твоего, и покажи на мне прежние твои милости и повергни лютого этого зверя к ногам моим…»

Помолившись, Феофания показала, что хочет подняться; оба внука подхватили ее под локти и поставили на ноги.

– Неужто простил меня господь в милости своей… – бормотала она, и слезы текли у нее по морщинам на щеках, как вешние воды по колее. – Неужто вымолила прощение…

– Будет тебе, госпожа бабушка! – Роман обнял ее и удивился, как она мала ростом; ему-то все казалось, что она крупнее его. – Твоя-то какая вина, не к тебе же змий летает!

Вспомнилась оскорбительная шутка Апраксы, но Роман только хмыкнул с презрением: недолго ей со змием шутки шутить!

– Вина моя та… – Феофания взяла у Лиски платок и утерлась, – что благословила женитьбу твою на вронской девке. Видно, божьей воли на нее не было…

Покаяться перед богом Феофания могла, но признаться внукам, что сама, будто безбожная волхидница, разрушила мир и честь дома, было свыше ее сил.

– Я и сам то же нынче подумал, – кивнул Роман. – Надо было мне в иноки идти.

– Не надо тебе в иноки! – испугался Всеволод. – Избудем змия, будем жить-поживать…

«Брата добром поминать!» – сам собой вспомнился зычный голос хитрого Ваулы. Сердце оборвалось, вновь кольнул страх: ты хоть и Георгий, да не тот, и победы над змием тебе господень глас не обещал.

– Я не боюсь! – объявил Всеволод, словно кто-то тут сомневался в его храбрости. – Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих, правда же? Кто так поступит, того господь помилует.

Роман закрыл глаза и перекрестился. Именно так он думал в тот далекий день, на Ирину Рассадницу, когда владимиро-суздальские полки сошлись у брода с рязанскими. Он вступил в бой, желая положить душу за друзей, а очнулся во вронском порубе. Потом Святослав предложил ему жениться, потом он увидел Апраксу и подумал, что она – ангел, посланный богом, чтобы его избавить от плена. А вышло, что не бог ее послал…

Или… Если правда то, что она ему рассказала про бронзовое колечко со старого жальника… Роман невольно взглянул на Феофанию. «Неужто простил меня господь…» Эти слова вдруг связались с рассказом Апраксы, и пробрало холодом: так это правда? Так в его разладе с женой и в появлении огненного змия виновата Феофания?

Но тут Роман остановил мысль. Не ему судить бабку, что вырастила их с братом и всегда желала им добра. Виновна она или нет, одолевать беду им, на то они мужчины.

Всеволод тем временем рассказывал Феофании, вновь усаженной на лежанку, как они пришли к мысли, что ему бог может даровать победу над змием.

– Ты же неспроста Георгием окрещен, – говорила повеселевшая бабка, трепля крупную кисть Всеволода своей мягкой опухшей рукой. – Все по брату моему любезному. И княжье имя у тебя его – Всеволод, и крещеное имя его – Георгий. Вот ты и вырос весь в него: и собой хорош, и удал, и умен, и к старшим почтителен. Весь как он, вылитый мой Всевушка, ангел мой, братик милый… – и Феофания снова залилась слезами над горем сорокалетней давности, которое не утихло, а только затаилось на дне души и всякий раз всплывало, если ее спокойные воды потревожить. – Случись ему… – Всеволод с трудом разбирал ее слова через платок, – никакого бы змия он не убоялся, хоть о девяти головах, хоть о двенадцати хоботах…

С повестью о гибели того Всеволода-Георгия, своего двоюродного деда, который перешел в самые почитаемые «деды»[133], не успев выйти из безусых отроков, здешний Всеволод был знаком с детства. Сего витязя он воображал похожим на Георгия с икон и сейчас подумал: да, тот был бы куда более подходящим противником змию. Ни о каких подвигах Всеволода-деда, кроме участия в злополучной битве и смерти перед алтарем Успенской церкви, было неизвестно, но Феофания всегда говорила о нем с таким восхищением, будто тот успел превзойти и Алешу Поповича, и Добрыню Никитича, и царевича Девгения, и самого многоумного мужа Александра, царя великой Македонии из «Еллинского летописца». Однако воображение легко рисовало его – блистающего видом отрока в белых одеждах, с пламенеющим мечом в руке.

– Он-то у бога теперь и меч подходящий нашел… – пробормотал Всеволод. – Правда, Романя, слышишь: если бы наш дед Всеволод Ростиславич противу змия встал, то ему бы бог и меч достойный дал?

И он уже мертв, добавил Всеволод про себя, как тот Ивашка или Урвашка из Ваулиной байки. Погибнув в более молодых летах, чем Роман сейчас, тот Всеволод вполне сошел бы за его младшего брата. Если бы Роман не побоялся войти в опочивальню Апраксы в первую ночь по снятии венцов, может, увидел бы и отрока Георгия с мечом, и поединок того со змием, и проклятье с молодой княгини было бы снято…

Но эта мысль слишком напоминала упрек – не винит ли он старшего брата в трусости? – и Всеволод со стыдом ее отогнал.

– Поскольку змий – существо не нашего мира, то и меч на него из иного мира потребен, – улыбаясь, подтвердил отец Клавдий.

– У Всевушки был меч, – шмыгнула носом Феофания, успокаиваясь наконец. – Только никто же не ведает… Мне думается, ангел господень его меч забрал, чтобы ворогам тем проклятым не достался, когда он душу свою невинную чрез ожерелье златое изронил...

Всеволод вздохнул. Ангелу-то меч зачем? Воротил бы…

– Ты вот что! – Феофания оживилась, ее тусклые глаза немного заблестели. – Поезжай, свет мой желанный, в Георгиевский монастырь, там на могилке Всевушкиной помолись, авось по воле господней он тебя наставит, где меч сыскать на змия!

– Будь по-твоему, Ростиславна. – Всеволод грустно поклонился. – Если он не наставит, то я уж не знаю кто…

***

Вокруг Плечеева лежал снег, Ока встала, и на Избоище Всеволод поехал верхом. С собой взял пару отроков, Корнилу и рыжего Орешу. По льду спустились на несколько верст до деревянного креста, обозначавшего подход к монастырю. У мостков, где инокини стирали, темнела прорубь, от нее тянулись следы ног и полозьев: на саночках везли бочку. По следам и поехали – тропа скрылась под снегом. Тяжело, как видно, двум инокиням было волочь санки с бочкой по свежему снегу, но они добрались до места раньше и Всеволод их не увидел.

Ворота были заперты, но Корнила постучал и объявил, кто и зачем. Всеволода впустили, и он вошел с Корнилой, оставив лошадей с Орешей. На Введение сюда приезжало на службу немало народа из города, но сегодня двор между воротами, храмом и длинным рядом рубленых келлий пересекали отдельные цепочки следов – инокини ходили на службу и немного по хозяйству.

Хорошо зная дорогу, Всеволод обогнул храм, подошел к той стороне, где под стеной в могильной яме, выложенной камнем, был когда-то поставлен гроб его двоюродного деда и тезки. Сейчас холмик укрыло одеяло белого пуха, торчал только крест, тоже немного заснеженный. Надпись на нем Всеволод знал наизусть: его заставляли ее читать, едва он научился различать буквы.

– «Господи спаси и помилуй отрока Всеволода, – крестясь, по привычке прочел Всеволод на память, не вглядываясь в буквы, за сорок лет уже изрядно затертые ветрами и непогодой. – Его сестра и мать Анна поставили крест. Сделал Марх».

И подумал: и по нему такой крест поставят, не одолей он змия. Только вместо «сестра и мать Анна» напишут «бабка его Феофания и брат Роман».