– Слава Честному Кресту! – выдохнул отец Арефа. – Эти мощи афонские – истинная сила, отогнали беса!

Апракса уронила руку с ладанкой. Бес сказал «позволь мне остаться». Она не позволила. Прав был владыка, когда сказал днем, что незачем втыкать чертополох во все щели терема: бес проникает не в терем, а в душу. И если она сумеет удержать душу закрытой, бес больше не придет.

***

Настал новый день, но тревога не покидала княжий двор. Афонская ладанка заставила летучего змия убраться восвояси, но ни целодневое чтение Псалтири, ни свяченая вода по всему терему не помешали ему проникнуть в горницу, где он так вольготно целый месяц проводил ночи. К Феофании собрались боярыни, толковали о различных средствах изгнать обольстительного гостя. Среди них была и Лексана с двумя дочерьми и сразу тремя внучками; «целое войско бабье привела», ворчал отец Клавдий. Внучки, вышедшие замуж в последние год-другой, выглядели печальнее всех: пойди все как должно, они стали бы доверенными подругами новой княгини, после ухода Феофании в монастырь окончательно вытеснив в тень старух вроде Вивеи. Но сама молодая княгиня Романова рухнула, не успев как следует подняться, и едва ли стоило ждать, что она станет когда-нибудь госпожой земли Плечеевской.

Лексана с мрачным видом слушала, как Вивея с Пелагеей толкуют о полезных свойствах трав троян и одолень, о загадочной Арахиль-траве, которая уж точно всякую нечисть изгоняет, жаль только, никто не ведает, где она растет и как выглядит.

– Еще я слыхала, надо на змия, как прилетит, крест накинуть или недоуздок, – вставила боярыня Графида. – От креста он рассется, а коли надеть недоуздок, то будет в полной твоей власти, делай с ним что хошь.

– Что хошь? Верхом, что ли, на нем поехать? – фыркнула Стефания.

Более молодые боярыни засмеялись, прикрывая рты. Косились на Лексану: видно было, что она закипает и вот-вот сорвется.

– Бредни бабьи это все! – Лексана оправдала их ожидания. – Травы какие-то, наузы! Корень беды корчевать надо! Вы хоть спросили бы: с чего змий-то к Апраксе повадился? Он чай не комар, просто так в оконце не залетит. Если баба по мужу тоскует, а он умер или уехал куда надолго, может, на войну ушел, – вот тогда змий к ней дорожку находит. Когда баба одна ночами ворочается, страсть и тоска ее сжигают, а излить не на кого – вот тогда змий прилетает греться.

– Да уж, матушка, про страсти ты лучше всех ведаешь! – попыталась осадить ее Феофания, предчувствуя что-то неприятное. – Когда блудная страсть покою не дает, молиться надо и пост держать, правда же, отче?

– Молиться? Пост держать? – Лексана не дала отцу Клавдию ответить. – Кому – молодухе после венца? Она зачем замуж шла – молиться ночами? Для того не под венец, а в монастырь идут! А бабе молодой положено с мужем жить и детей плодить! Почему князь сам с ней не жил? Делал бы как должно – не повадился бы змий на его место, было бы то место занято! Да и теперь еще не поздно. К леш… не нужны все эти травки и шепотки, если князь сам с женой жить будет.

– Ты, матушка, за собой следи, о своих грехах думай! – оборвала ее Феофания так резко, что явно желала положить конец этой речи. – А князя не учи!

Лексана стиснула зубы, но по лицу ее было видно, что она думает о князе. Апракса нравилась ей, и она считала молодую княгиню жертвой чужой несправедливости. Зачем же Роман женился, если собирался жить по-монашески? Святой он, что ли? И чья теперь вина, что в дому такое стыдобище?

Говорить об этом на людях Феофания не желала, но про себя не могла не признать: Лексана-то, шилохвостка старая, права. Еще день Феофания выжидала. Ночь прошла… ну, спокойно, дозор во дворе не приметил огненного змия над кровлей, но кто поручится, что он не являлся? Пускать к себе в горницу людей Апракса отказалась: мол, своих служанок и афонской ладанки ей довольно. Но что если змий тайком воротится через день, через два? Даст утихнуть шуму, а потом опять скользнет в нагретое гнездо?

Через день Феофания позвала к себе старшего внука. Роман выглядел не так плохо, как можно было ожидать: у него еще не прошла радость от того, что он не сноброд и не отец того будущего дитяти, которое едва ли могло родиться живым.

– Романушка… – сладким голосом начала Феофания; сама про себя отметила, как непривычно ей не повелевать, а подольщаться, пусть и к родному внуку. – Толкуют люди – змеи-то огненные тогда к бабам мостятся, когда у тех мужья в могиле или в отлучке. А ты здесь, не уехал никуда. Разговоры по городу пойдут. Может, тебе бы… ну, бывать у нее, в самом-то деле? Пообвыкнешь…

– Нет, матушка! – Роман без колебаний мотнул головой. – Какое там бывать – она же мертвая.

– Кто? – Феофания подпрыгнула на месте.

Неужто невестка успела помереть, а ей не сказали?

– Ну, она… Ап… Апракса.

– Да это когда же… – Феофания спала с лица и приложила руку к сердцу. – Нынче? Ночью? А мне не ска…

– Не знаю когда. Она уже приехала… Она с самого начала, со свадьбы мертвой была.

– Чтооо? – Феофания перекрестилась для поддержания духа, но ее посетила мысль, что князь, такой ровный с виду, незаметно для близких съехал с ума. – Живая была еще давеча…

– Это, матушка, видимость одна, – спокойно ответил Роман. С тех пор как выяснилась связь Апраксы с огненным змием, для Романа стало ясно, что связь эту вызвала сама ее природа, и он перестал бояться об этом говорить. – Она живой только притворялась. А я… Как мы после венца в первую же ночь вдвоем в той горнице остались…

Тем же спокойным и ровным голосом он поведал бабке, как впервые заметил в лежащей жене сходство с мертвым телом, как рассмотрел, что она выглядит как труп, как ощущал запах разложения, с каждой ночью все сильнее. Как отвратительно жена выглядела в последнюю ночь, которую он провел на лавке в ее горнице. Как испугался он, вообразив, будто чары заставляют его ложиться с ней, а наутро обо всем забывать. Как тошнотворна для него мысль еще хоть раз в те горницы зайти.

– Это чары, матушка. Днем она вроде как живая, ходит, разговаривает, ни у кого и мысли нет. А ночью в истинном своем облике предстает. Мертвеница она, и мне с ней в одной постели не лежать. Тот змий – для нее самый подходящий муж и есть. Мертвое – к мертвому. А я уж лучше в иноки постригусь, но с ней рядом не сяду. Знал бы заранее – еще во Вронске постригся бы. И теперь-то не знаю, смогу ли душу спасти, когда с мертвой нежитью обвенчан.

Феофания сидела, глядя перед собой, нижняя губа ее мелко дрожала. Хотела перекреститься – рука затряслась так сильно, что упала обратно на колени.

– Ст… Ступай, – еле выдохнула она, не глядя на Романа.

– Тебе худо, матушка? – Видя, как она помертвела, Роман шагнул к ней. – Позвать к тебе…

– Н-никого не надобно. Ступай. Я одна… одна… посижу. Устала я…

Роман послушно вышел. От потрясения Феофания так изнемогла, что сползла с лавки на пол и привалилась к ней головой.

Услышанное напугало ее так же сильно, как если бы в ее доме и впрямь расхаживала живая мертвеница. Но тут и в ее голове разрозненные части сошлись в целый узор. Она хотела еще на свадьбе разрушить лад между будущими супругами, сделать так, чтобы Роман проникся неприязнью и недоверием к вронской жене.

Не Апракса была мертвой, а у Романа помертвели глаза. Он месяцами жил, окутанный жутким мороком, и теперь этот морок прирос к его коже, проник в душу, сделал его другим существом – не очень-то живым. Его, Романа, нужно было спасать. Но даже подумать о спасительных мерах Феофания пока не могла, раздавленная пониманием, что этот ужас она сотворила своими руками. Да разве она хотела своему дому зла?

До самой ночи Феофания все молилась, так что Лиска с Аниской под руки уволокли ее в постель и раздели, как расслабленную жилами. Но и уложенная, Феофания не велела гасить свечи и лежала без сна, не сводя глаз с образов в богатых позолоченных окладах. Она покается в своем грехе, отец Клавдий придумает, как ей примириться с богом. Но необходимо постараться исправить причиненное зло.