С приходом ночи все наконец убрались, и Апракса, лежа в постели, испытала облегчение, что наконец-то одна. Больше никто не смотрит на нее со страхом и презрением – как люди Феофании, с ужасом и жалостью – как свои служанки и добрый отважный отец Арефа. Ничей ужас и жалость не могли быть сильнее ее собственных. Евланья сводила ее в баню, челядинки перестелили постель заново; Апракса лежала на чистой простыне, пахнущей травами, не той, которой касался своим огненным телом бес, но и свежее прохладное полотно жгло ее. Кроме лампадки, в горнице горели свечи в подвечнике на стене, на ларях. Она не хотела оставаться в темноте, откуда приходил он… Тот, который так радовал ее своим появлением, но на деле нес не радость любви и не исполнение долга, возложенного богом, а бесовский соблазн и погибель души.

В душе зияла громадная черная дыра – кроме этой дыры, там ничего и не осталось. Все сгорело в пожаре страшной вести. Она уезжала из Вронска, надеясь, что обретет в браке с Романом любовь и одолеет старую вражду; она жила в Плечееве, веря, что сумела привлечь его любовь. И вот сладкие мороки рассеялись. Роман не полюбил ее, даже не стал ей настоящим мужем; с самого Покрова она любила беса, отдавалась ему на этом самом ложе и еще была счастлива. Да и как было не обмануться? Бес обликом был точь-в-точь Роман, если не еще красивее; он был ласков, нежен, внимателен, обращался с ней так, будто она для него дороже всего на свете. И все это – обман, пустое место, гибель. Но уже не вернуться к той чистой и отважной девушке, что покидала Вронск, и даже к той княгине, что напрасно ждала мужа. Теперь она, Апракса, – добыча беса, вызванного ею же самой. Своими руками она бросила свою душу в адскую пасть.

Напрасно, значит, учил ее отец Ивлой покоряться воле божьей. Любовь долготерпит… Ей казалось, она терпела достаточно, но, видать, это «долго» означало не две-три недели. Истинная покорность воле божьей дала бы сил терпеть всю жизнь, не пытаясь поправить дело своими руками.

И вот она одна. Одна на всем белом свете. Она еще сможет исповедаться, признаться, что сама навлекла на себя беду, владыка назначит ей покаяние и отпустит грехи. Она еще не погибла окончательно. Но любовь Романа от нее теперь не ближе прежнего, а дальше, надежды нет совсем. Никогда князь не полюбит жену, что изменила ему с огненным бесом. Родители, сестры – все они жили будто за тридевять земель, тысячу лет назад, в сказке. Любовь беса воздвигла такую преграду между Апраксой и белым светом, что быть ей теперь одной навсегда.

Апракса закрыла глаза, из-под век покатилась на висок одинокая горячая слеза.

Чья-то теплая рука нежно смахнула эту слезу, теплые губы коснулись нежным поцелуем ее щеки возле рта, к коже знакомо прильнула щекочущая борода.

– Отчего моя лебедь белая грустит? – послышался тихий, низкий, ласковый голос. – Я здесь, не печалься, разве ж есть такая беда, чтобы мы вдвоем ее не одолели?

В голосе таилась нежная усмешка, будто он обращался к дитяте, чья худшая беда – пряник в лужу уронить. Но дитя то бесконечно любимо, и возможность легко избыть всякую его беду – счастье.

Апракса застыла, но не сразу открыла глаза. Этого не может быть… Как и прочие, она была уверена, что змий, обнаруженный и разоблаченный, больше к ней не придет. Она не знала змиев – то, что смутило бы человека, для него не значило ничего.

Ей мерещится этот голос, этот поцелуй? Мерещится от тоски, от невыносимой черной ямы одиночества – на дно этой ямы к ней спустился тот единственный, кому здесь не страшно.

Медленно Апракса подняла ресницы. Над ней склонялось знакомое прекрасное лицо – черные брови с изломом, прямой нос, темно-русые пряди на высоком лбу, блестящие темные глаза с отраженной искрой от огня свечи.

Встретив ее взгляд, гость улыбнулся. Но тут же лицо Апраксы изменилось – углы рта опустись, будто она сейчас заплачет, она рванулась в сторону и отшатнулась на другой конец ложа.

– Т-ты… ты здесь… – выдавила она, едва сдерживая рыдания от бессильного горя. – Опять…

– Конечно, я здесь, радость моя! – беззаботно улыбнулся тот, кто выглядел точь-в-точь как Роман, но не был Романом. – Где же мне еще быть, как не с тобой!

Он приподнялся и сел в постели. Он был обнажен, и только теперь, при свечах, Апракса заметила, что никакой его одежды рядом нет. Раньше она не задумывалась, где его одежда.

– Я знаю… теперь я знаю… – Апракса отчаянно сглатывала слезный ком, чтобы высказаться. – Ты – не Роман. Ты… ты бес! Огненный змий! Вот ты кто!

Говоря это, Апракса вдруг испугалась: зря она это, лучше бы молчать. Узнав, что разоблачен, не вздумает ли он разорвать ее на куски, спалить огнем? Но поздно было бояться, а правду невозможно сдержать.

Сначала лицо гостя застыло, потом по нему расплылась веселая улыбка, так что зубы заблестели.

– Аааа… Догадаласссссь… – протянула он с легким сожалением, и теперь Апракса ясно расслышала в его голосе призвук того шипа змеиного, что звучал с неба вчера ночью.

Всякая лукавая нечисть, будучи разоблачена, произносит эти слова – а потом или кидается на того, кто их произнес, или исчезает. Апракса невольно раскрыла глаза, задохнулась, ожидая или смерти – или того, что перед ней сделается пустое место.

Ничего не произошло. Бес все так же полулежал, как у себя дома, и смотрел на нее с мягкой влекущей улыбкой на ярких губах. И эта невозмутимость испугала Апраксу чуть ли не больше, чем прямое признание. Это бес – он ничуть себя не стыдится, не пытается провалиться прямо в ад. Он бес – и он остается здесь, возле нее. В его взгляде – лукавый вызов, на губах – зазывная улыбка. Да разве настоящий Роман, в ком она усматривала сходство со святым Борисом на иконе, мог бы так улыбаться?

Как она могла принимать это любострастное существо за Романа? Не только темнота тому виной – она была слепа, не видела очевидного. Хоть бес и принимает облик Романа, в нем совсем иной дух.

– Убирайся! – Слезы брызнули из глаз Апраксы; боль обманного счастья пронзила грудь, как острая стрела. – Ты обманул меня, да теперь я знаю… Уходи!

– В чем же я тебя обманул? – так же ласково, без смущения отозвался бес. – Я люблю тебя больше солнца красного. Разве худо тебе со мной было? Настоящий-то твой муженек – трухлявый пенек, ему глаза отвели, он и забоялся, к бабке под подол прятаться убежал. Ты тосковала, маялась, а я тебя от тоски избавил, дал радость великую. Разве худо? Что бы нам и дальше не жить в любви? Не гони меня, и ни у какой бабы на свете не будет мужа лучше меня.

– Нет! – Апракса зажмурилась, чтобы его не видеть, чтобы не ранила сердце его обманная красота. – Не надо мне такой любви бесовской! Убирайся.

Мягким, истинно змеиным движением бес приподнялся и потянулся к ней.

– Нет! – Апракса выхватила из-под сорочки мешочек потертого шелка и выставила перед собой. – Здесь мощи афонские, мне владыка дал! Ты ко мне не прикоснешься!

Змий снова улыбнулся, показывая зубы, и в этой улыбке уже не было ничего человеческого.

Вдруг в дверь передней горницы застучали, понеслись крики:

– Отворите! Княгиня! Отомкните дверь, дуры-бабы! Ворог здесь!

Апракса невольно глянула туда.

– Сторожили – видели, как я пришел, – обронил змий, и она снова посмотрела на него. – Этих-то я не боюсь. Позволь мне остаться – я их заставлю дать нам покой. Убегут так, что поршни растеряют.

– Нет. Уходи. Убирайся, – твердила Апракса, изо всех сил отталкивая мысль, что может согласиться.

– Ээээхххх… – длительно вздохнул змий, и лица Апраксы коснулась волна жара.

Не поднимаясь с постели, он вдруг налился огненным светом, и Апракса вскрикнула. Его глаза ярко вспыхнули, как два горящих угля, потом все его тело превратилось в облако искр. Облако взмыло над постелью, собралось в шар, потом вытянулось. По-змеиному извиваясь, скользнуло по воздуху к печи, втянулось в устье… Последние искры упали на пол и погасли.

Завороженно наблюдая за этим, Апракса не заметила, как из передней горницы ворвалась целая рать: отец Арефа с кропильницей, отец Клавдий с иконой, отец Синдимий с Евангелием, Ратимир и Всеволод – с саблями. Оглядевшись, они заметили Апраксу: в сорочке она сидела на разворошенной постели и держала перед собой ладанку.