Пробежавшийся по верхушкам деревьев ветер шевельнул общипанную листву, солнечный луч скользнул по тёмным граням, отскочил, отразившись неровным бликом на куртке.

Что ожидает человека, одарённого таким трио? Это, если не ошибаюсь, гетит, чёрный блестящий, как алмаз, серебристое крепление. Кад-арт. Камень злого умысла.

Я засыпала его землёй вперемешку с листьями и хвоей. Темнота к темноте.

Второй камень по цвету почти слился с мёрзлой почвой. Тоже чёрный, но с еле заметным зеленоватым отливом, крепление медное. Малахит? Вид-арт. Камень сердца. Агрессивен настолько, что сам притягивает мужчин.

Родители любили друг друга, несмотря на ссоры, безобразное поведение отца, показные истерики мамы. Они – пара, связанная тысячью невидимых, но очевидных нитей. Пусть эти письма полны нежности и недомолвок, понятных лишь влюблённым, но это никак не отменяет годы совместной жизни.

Я продолжала сгребать землю. Из образовавшегося пригорка виднелась только часть тускло блестевшего золотого крепёжного колечка. Самый дорогой камень, самый почитаемый. Сем-аш, обнажающий душу. Неприятно коричневого цвета, плотный, как кирпич. Только один камень имеет такую непроницаемую окраску – монацит. Упрямство, нелюдимость.

Бедная Марината. Вряд ли это трио принесёт кому-нибудь счастье.

Я отряхнула руки и подняла глаза. Первая мысль была о зеркале, которое кто-то приволок в лес и поставил напротив. Настолько похожим было изображение. Блуждающий был как никогда реален. Бледная кожа, длинные, чуть подрагивающие ресницы. Чёрное платье колыхалось, словно от ветра или если бы девушка переминалась с ноги на ногу. Тонкие пальцы перебирали ткань. В этот раз я не почувствовала её приближения, ни одного онна энергии не прорывалось сквозь образующуюся оболочку. Безукоризненная материализация.

Марината. Та, чьи камни только что были преданы земле.

Я ничего не почувствовала: ни злости, ни страха, ни облегчения.

Будь это обычный призрак, сил на атаку у него бы не осталось. Но в моей истории всё не так, всё неправильно.

Девушка не сделала ничего. Совсем. Лишь подняла руку, словно приветствуя. Я не двинулась с места.

«Чего ты ждёшь?»

Мой мысленный вопрос отразился в её глазах: «А ты?»

Никто никогда не ждал от неё ничего хорошего ни при жизни, ни после смерти. Она много чего натворила – родители, Алиса, Гош.

Я выпрямилась и закричала.

Из-за дерева вышел второй блуждающий. Илья, чья кровь впиталась в землю Ворошков. Он тоже сделал шаг вперёд, поднимая правую ладонь.

Я попятилась, забыв про бревно за спиной. Споткнулась, упала, ударившись бедром, ноги въехали в кучу перекопанной земли. Прописная истина о том, что псионники никогда не возвращаются, даже не пришла мне в голову.

Лисивин пошевелил пальцами и неожиданно сжал поднятую руку в кулак. В лицо дохнуло горячим воздухом, как от обогревателя. Энергия в чистом виде. Девушка тут же потускнела, будто художник провёл влажной тряпкой по ещё не высохшей акварели и смахнул краски. Медленно и как-то очень грустно она опустила тонкую блеклую ладонь. Псионник снова пошевелил пальцами. Девушка наклонила голову набок и исчезла, лопнула, разлетевшись по округе прозрачными брызгами.

– Лена!

– М-н-кх, – слова, не желающие выходить из горла целиком, пробивались отдельными толчками – звуками.

– Лена, – Илья склонился надо мной, как тогда на кладбище.

Я засучила по земле ногами, желая вжаться в мёртвый ствол. Хотелось исчезнуть, испариться. Не видеть чёрточку приближающегося лица, не замечать зелёного пятна на месте кровавой раны.

Осознание было резким, как удар. Зелёнка! Рана на голове щедро залита антисептиком. В мозгах будто сработал нужный механизм. Чего никогда не бывает у блуждающих? Ран. Порезов. Травм. Как бы ужасно ни умер человек, его призрачная оболочка восстаёт в первозданном виде. Черт, что я несу? Специалисты никогда не возвращаются. Пару мгновений назад он атаковал не меня, а девушку.

– Как ты? Где ты была? Почему сбежала? – услышала вопросы, словно кто-то только сейчас прибавил громкость.

Он жив. Я не убийца. Этого более чем достаточно.

Кружка совсем не грела пальцы, кофе уже остыл. За последнее время я забыла не только его, но и вкус самой жизни и теперь с каждым глотком возвращала, сидя в теплом салоне машины.

– Когда вы приедете? Да, знаю, что выехали. Нет, не появлялся, – я не могла понять, ругается бабушкин друг или уговаривает, так быстро менялся тембр голоса. Трубка перепрыгивала из одной руки в другую, от уха к уху, словно он не мог решить, как удобнее. – А я что сделаю?

Отрешившись от всего постороннего, я позволила звукам протекать по краю сознания. Даже понимание того, что история ещё не закончилась, не могло испортить настроения. Все живы, относительно здоровы, у родителей без изменений, улучшений нет, но и ухудшений тоже.

– Как, если он камень оставил, – рявкнул Илья на невидимого собеседника, – и телефон, – тяжёлый вздох, – не знаю. Нет. Не думаю. Всё, жду.

Он закончил разговор и сел на соседнее сиденье. Псионник изменился. Устал, осунулся. Из голоса ушли твёрдость и уверенность в собственной правоте.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Не то чтобы случилось, – он вздохнул, – Станин куда-то исчез.

– Исчез? – Кофе в животе превратился в ледяной ком.

– Да, – Лисивин побарабанил пальцами по рулю. – Утром пошёл людей опрашивать и не вернулся. Я ходил, стучал. Никто не открывает, словно вымерли, – он обвёл ближайшие дома злым взглядом.

– И что делать?

– Искать. Гош и Эми выехали. Там от них толку чуть. Камень он свой оставил, – он щёлкнул пальцем по свисающему с зеркала муляжу кад-арта, – телефон тоже. Ключи в зажигании. Не знаю, что и думать, – он развёл руками, – чертовщина какая-то. Тебя нашли, его потеряли.

Сравнение мне не понравилось. Облегчение от того, что разговор с Демоном откладывается, сменилось беспокойством.

На улице громыхнуло, и кто-то от души выругался. Мы выскочили из машины.

– Ерея Авдотьевна, – узнала я женщину, сидевшую посреди дороги.

Она, морщась, ощупывала правую ногу. Рядом перекатывался эмалированный бидон – с такими раньше ходили за молоком. По дороге ручейками разливалась прозрачная жидкость. В ноздри ударил резкий сивушный запах.

– Ох-хо-хо, – тётка подобрала колени и стала подниматься, я подхватила её с одной стороны, а Илья с другой. – Спасибо.

– Не ушиблись?

– Не-е, – отмахнулась тётка, – воду жалко. Сегодня больше не пойду, – женщина показала кулак в пустоту улицы и подняла бидон.

– Куда вы ходили? – спросил Илья.

– А-а, – Авдотьевна прищурила глаза, – псионник. Этим всё знать надо. Куда. Зачем. Почему. У меня и племяш такой, – женщина упёрла руки в бока. – Думаешь, не помню, где колодец? – Лисивин не шелохнулся, – за святой водой ходила, ясно? Монастырь у нас тут, слыхал небось звон, – она мотнула головой. – Кстати, – тётка перевела ставший весёлым взгляд на мою серую юбку, – Порфийка сама не своя, темнит, конечно, но слыхала, пропал у них кто-то, то ли поросёнок, то ли курёнок, а может, и вовсе человек.

Я смутилась. Нехорошо получилось, надо было хоть предупредить.

– Правильно, что сбёгла, – Авдотьевна хлопнула руками по бёдрам. – Нечего молодой девке там делать, тем более парень у тебя такой видный.

– Вода? Уверены? – переспросил специалист.

– Конечно, – женщина всё же смутилась. – А эти, – она снова погрозила дороге, – даже на порог не пустили, всего полбидончика отжалели, словно не спи… не воду, а амброзию разливают. Носятся, как куры по двору, дорогую пропажу ищут. Ага, Бог в помощь, – громко крикнула тётка.

– Кстати, о пропаже. У нас тут сотрудник исчез. Высокий такой, худой, в коричневой куртке. Не встречали?

– Твой Димка, что ли? – повернулась ко мне женщина. – Нет, не видала, да и где тут у нас блудить.

– Он людей пошёл опрашивать, – Илья предпочёл пропустить намёк на «моего Димку». – Где остальные жители? Почему не выходят, не открывают?