Он стоял на палубе, глядя на корму, где медленно исчезала линия берега Пунта. В груди, под рёбрами, пульсировала глухая боль, которую нельзя было унять ни вином, ни ветром.

— Дядя, — сказал он, не оборачиваясь, когда Абракс бесшумно подошёл к нему, — почему люди прислуживают богам?

Абракс посмотрел на племянника — на его ссутуленные плечи, на сжатые кулаки, на неподвижный взгляд, устремлённый в пустоту. Вздохнул.

— Потому что боги создали людей, чтобы те им служили, — ответил он.

— Но они просто используют людей как рабов, — в голосе Баахира послышалась горечь.

— У нас тоже есть рабы, если ты заметил, — сказал дядя без тени иронии. Просто констатировал факт.

— А если человек не хочет служить богам? — спросил Баахир, и в голосе его впервые прозвучала та твёрдость, которую Абракс слышал только в спорах с его матерью.

— Ты спрашиваешь своих рабов дома, хотят они тебе служить или нет? — ответил Абракс, и в этом вопросе не было ни осуждения, ни поучения. Только сухая, как песок пустыни, истина.

Баахир замолчал. Он никогда не думал об этом. Рабы всегда были — они были частью мира, как пальмы у Нила, как звёзды в небе. Он принимал их существование, как принимал восход солнца. Но теперь, когда он увидел Дельфию, когда он провёл с ней ночь и почувствовал её живое тепло, её дрожь, её дыхание, — теперь он не мог просто отвернуться.

— Я никогда не задумывался над этим, — признался он тихо.

— Ну вот, — усмехнулся Абракс. — То-то же.

Баахир помолчал, собираясь с мыслями. Ветер трепал его волосы, солёные брызги оседали на лице, но он не замечал их. Он смотрел вдаль, но видел перед собой не море, а лицо Дельфии. Её глаза. Её улыбку — ту, что появлялась, когда она думала, что он не смотрит. Её руки, которые дрожали, когда она касалась его.

— А куда боги отправляют людей-слуг, когда они становятся старше? — спросил он наконец. — Когда уже не такие красивые, как раньше?

Абракс пожал плечами, словно вопрос был простым, как погода.

— Ну, ты же видел, что на столе у богов есть еда. Овощи, хлеб, мясо. Кто-то же всё это выращивает. Вон там, вдалеке, за теми холмами, есть плантации — оливковые рощи, виноградники, поля. Кто-то ухаживает за животными, кто-то ловит рыбу. Постаревшие слуги — они уходят на эту работу. Они больше не украшают пиры, но они всё ещё служат. Просто иначе.

Баахир представил себе это. Те прекрасные девушки, которые пели и танцевали для богов, — их тела будут стареть, их лица покроются морщинами, и однажды они проснутся и поймут, что больше не нужны на пирах. Их отправят в поля. Или на кухни. Или на виноградники. И они будут работать до последнего вздоха, потому что выбора у них никогда не было.

Он сжал поручни. Абракс взглянул на него и понял, что племянник не успокоится. Что-то грызло его изнутри. Он знал это состояние — сам когда-то был молодым и тоже задавал вопросы, на которые не было ответов.

— Ты хочешь рассказать мне о том, что случилось? — спросил он мягче, чем обычно.

Баахир молчал долго. Так долго, что Абракс уже подумал, что он не ответит. Но потом юноша заговорил — глухо, сбивчиво.

— Исида сказала, что у меня будет наложница. Дельфия. Она жрица Исиды. Я должен был провести с ней ночь. Если бы я отказался — она убила бы её. Дядя, она такая… — голос Баахира дрогнул, — она такая замечательная. Она не заслужила этого. Она не выбирала быть жрицей. Она не выбирала меня. У неё вообще не было выбора. Это не справедливо.

Абракс посмотрел на него с удивлением — смешанным с уважением. Он видел, что племянник говорит искренне. Не из чувства долга, не из жалости. Он действительно переживал за эту девушку. И это делало Баахира другим — не таким, как другие знатные юноши, которые видели в наложницах только игрушки.

— Баахир, — сказал Абракс, и в голосе его впервые появилась усталость, — этот мир вообще не был создан справедливым. Боги, чтобы не отвлекаться на быт, создали себе людей и используют их как инструменты. Твоя жрица Исиды — это не человек в их глазах. Это расходный материал.

Баахир вздрогнул.

— Расходный материал?

— Да. Они сотни таких девушек пропускают через свои пиры. Они забывают их имена уже наутро. Им не важно, как их зовут и что они чувствуют. Им важно, чтобы столы были уставлены, чтобы вино лилось рекой, чтобы тело было тёплым и послушным. — Абракс помолчал.

— Ты думаешь, я не знаю, о чём говорю? Наш родственник женат на дочери вождя местного племени. Он занимается вместе с вождём поставками таких девочек богам. За это боги дают ему все необходимые для Египта товары. Те самые, что твоя мать поставляет во дворец фараона.

Баахир повернулся к нему.

— Ты хочешь сказать, что наша семья… тоже участвует в этом?

— Мы — посредники, — сказал Абракс, не отводя взгляда. — Мы не забираем девушек из домов. Мы не ломаем им жизнь. Мы просто… обеспечиваем поток товаров. Золота, мирры, чёрного дерева. А девушки — это часть этого потока. Часть сделки.

Баахир смотрел на него так, будто видел впервые.

— Это… чудовищно, — выдавил он.

— Это жизнь, Баахир. — Абракс пожал плечами. — Вот и сейчас мы везём ценности для фараона и его наследника. Они будут строить храмы, которые возвеличат богов в веках. Богов прославляют, имена фараонов вписываются в историю. Такие, как твоя мать — и как я, — мы богатеем на поставках. У каждого своя роль. Круг замыкается. У всех есть необходимость друг в друге.

Баахир молчал.

Он смотрел на трюмы, набитые сокровищами. На золото, которое будет сиять на стенах храмов. На мирру, которая будет куриться в кадильницах. На чёрное дерево, из которого вырежут статуи богов. Всё это казалось ему теперь не дарами, а платой. Ценой, которую платят люди за то, чтобы боги позволяли им жить. И в этой плате была кровь, которой никто не видел.

Он снова увидел перед собой лицо Дельфии. Её тёмные глаза. Её улыбку. Её руки, которые так нежно касались его лица. И он понял, что не может с этим смириться. Не может принять этот мир, где девушка, которая ничего не сделала, обречена быть использованной и выброшенной.

— Ну почему боги установили такие несправедливые правила? — спросил он, и в голосе его звучала уже не горечь, а гнев. — Почему у таких, как Дельфия, нет права выбора?

— Вопрос риторический, Баахир. — Абракс покачал головой. — Выбора нет даже у фараонов. Каждый обязан выполнять свою роль. Боги установили свои правила и играют по ним. И заставляют людей играть по их правилам.

Баахир сжал кулаки. В груди росло глухое, жгучее чувство, которое он никогда раньше не испытывал. Не гнев — что-то другое. Решимость.

— Но мама всегда говорит, — сказал он медленно, словно обдумывая каждое слово, — что если правила её не устраивают, то она переворачивает шахматную доску.