— Хорошо, пойдём. Только тихо… — прошептал он. — Чтоб они не услышали…

— Тихо-тихо, — согласился я. — Как мышки. Идём.

/Вероятность успеха: 67%. Контакт установлен/

С четырёх до шестидесяти семи всего за один разговор. В чулане со швабрами! Кажется, этой мой личный рекорд.

Идти ему было тяжело. Ноги не слушались. Видимо, затекли — долго он тут сидел, да ещё и в неудобной позе. Плюс ко всему нервное напряжение сыграло роль. Мышцы спазмированы и никак не могут расслабиться. Сергей Анатольевич навалился на меня, и пару секунд мы стояли просто так, пока он не нашёл равновесие.

А уже после этого мы двинулись назад, к его семье.

До восьмого кабинета мы дошли без приключений. Я вёл Сергея под локоть, неторопливо, всё время приговаривая что-то спокойно и негромко. Тут не столько важны слова, сколько спокойный тон. Такой голос действует на пациента лучше любого лекарства.

Когда мы оказались около восьмого кабинета, нас заметила его жена. Дёрнулась, хотела было вскочить и рвануть к нам навстречу, но я остановил её одним лишь взглядом.

Нельзя. Любое резкое движение или громкий крик может его спугнуть. Даже если это будет обычное беспокойство близких людей — все мои труды пойдут коту под хвост.

Благо женщина поняла мой намёк. Замерла, отошла в сторону и осталась у стены молча наблюдать за возвращением блудного мужа.

Около восьмого кабинета уже стояли мои главные помощники. Санитары Валентин и Владимир. Вовремя прибыли! Сейчас я без них точно не управлюсь.

— Заводим аккуратно, — шикнул я им. Старался говорить так, чтобы Богданов не услышал. — Лишний раз его не трогайте. Просто будьте рядом. Если попытается убежать — придержите мягко. Ни в коем случае не делайте ему больно. Пациент не буйный. Он просто напуганный. Это совершенно разные вещи.

Парни быстро поняли, что к чему — своё дело они знали. Встали по бокам от двери, как две статуи. Сергей спокойно прошёл мимо них. Кажется, даже не обратил внимания на близнецов. Значит, успокоился. Теперь для него некоторые люди снова выглядят как часть интерьера.

Я усадил его на ту же кушетку, с которой он сбежал двадцать минут назад. Система больше не фиксировала в нём тревогу. Пациент устал, набегался. Теперь какое-то время будет восстанавливать силы. И этот период нужно использовать как окно для госпитализации.

— Посидите пока, — велел я ему. — Здесь тихо. Я буду рядом, никуда не уйду.

Он кивнул. Услышал меня! Это уже хорошо. Значит, контакт налажен куда лучше, чем я думал.

Затем отошёл в другой конец кабинета, к жене и сыну пациента. Мы с ними ещё не договорили. Нужно знать полную клиническую картину. С пустым анамнезом в психиатрию отправлять нельзя.

— Продолжите свой рассказ, — тихо произнёс я. — Начало я помню. Но мне нужно зафиксировать весь анамнез. Началось всё с того, что он стал нервным, сговоры соседей слышал. Что дальше? Мне нужны подробности.

Сын пациента — Дима — взял инициативу:

— Да что тут ещё рассказывать, доктор? Мы же уже сказали, он как с работы уволился, стало всё в разы хуже. Сутки напролёт болтал, что его преследуют, обмануть хотят. Шторы задёргивал, телефон в холодильник прятал. Но впервые сам с собой заговорил только вчера. Ранее такого не было.

Я слушал и мысленно раскладывал всё по полочкам.

Похоже, никаких подводных камней нет. Картина стандартная.

Не бывает так, чтобы человек лёг спать здоровым, а проснулся с полным психическим букетом. Шизофрения всегда подкрадывается тихо. Поэтому родственники иногда и не замечают этого. Списывают всё на усталость или личные странности человека.

Сначала у такого пациента появляется едва уловимая настороженность. Он чувствует, что мир как-то резко изменился, стал к нему слишком враждебным. А затем уже мозг начинает придумать объяснения. Так уж он устроен — человек всегда пытается объяснить себе то, что ему непонятно. Любыми способами.

Бред — это просто неправильное объяснение происходящего. Сначала человеку кажется, что за ним следят, но потом подключаются голоса. А вот это уже — совсем другой уровень. С него уйти в ремиссию очень непросто.

— Скажите, — я продолжил заполнять карту, — а эти его разговоры… Что он чаще делает? Просто слушает кого-то или спорит?

— Ой, верно вы подметили! — закивала жена. — Именно спорит! То огрызается, то оправдывается. А вчера ночью… — губы её задрожали, — было особенно страшно. Я слышала, как он шептал что-то вроде: «Не буду я! Не буду я этого делать». Я даже представить боюсь, что он имел в виду…

Она не договорила. И правильно сделала. Я-то прекрасно понял, о чём идёт речь. И это — самое страшное, что может произойти человеком при таком заболевании.

Голоса бывают разные. Существует целая классификация. Самые безобидные — это бормочущие или комментирующие голоса. Обычно они просто занудно нашёптывают, чем занят пациент. Например: «Вот он пошёл на кухню. А теперь налил себе воды…»

Но самые худшие — приказывающие голоса. Их в медицине называют «императивными». Эти всегда велят что-то сделать. Требуют подчинения.

И, к сожалению, иногда пациент может послушаться и навредить кому-то. Себе или окружающим. В таких ситуациях иллюзорный голос может быть для него важнее и авторитетнее, чем голос кого-то из членов семьи.

Но рассказывать об этом родственникам я пока не буду. Незачем их пугать. Благо его привезли сюда вовремя. До того, как он начал слушаться голосов.

— Алексей Сергеевич, — прошептала женщина. — Но он ведь нормальный был всегда. Обычный мужик, добрый! Что с ним такое? Это вообще лечится?

А вот и главный вопрос, который рано или поздно задаёт любой родственник. И от того, как я отвечу, зависит, опустят они руки прямо сейчас или будут бороться.

— Сядьте пока что, — попросил я. — Оба. И послушайте меня внимательно. Я постараюсь объяснить простым, немедицинским языком.

Как только они расположились на скамье, я продолжил:

— То, что происходит с Сергеем Анатольевичем, называется шизофрения, — скрывать диагноз от родственников не имеет смысла. Более того, важно подать им это с правильной стороны. — Я знаю, что звучит это страшно. Но пока не спешите с выводами. У многих складывается неправильное впечатление из-за того, как это показывается в фильмах. Я объясню, как это выглядит на самом деле.

Они замолчали. Внимательно прислушались ко мне, стараясь держать себя в руках.

— Чтобы было проще понять, давайте представим оркестр, — начал объяснять я. — Вот мы с вами видим скрипки, барабаны, трубы и так далее. Но чтобы из всего этого оркестра появилась музыка, а не какая-нибудь белиберда, нужен дирижер. Он как раз и следит, чтобы все выступали вовремя и игра каждого складывалась в одну общую мелодию. Так к чему я веду… Вот этот оркестр — это и есть человеческий мозг. А всё, что в нём происходит: мышление, внимание, чувства, эмоции — это музыканты. Проблема больных шизофренией в том, что…

— Нет дирижёра? — решил предположить Дима.

— Не совсем, — помотал головой я. — Он есть, но управление над оркестром теряет. В итоге мышление, чувства и всё прочее начинает путаться и в голове больного образуется совершенно другой мир. Тот, которого остальные не видят. Тут важно понимать, что больной не дурачится и не притворяется. Он на самом деле живёт в другом субъективном мире.

— А почему так? — вздохнула супруга Богданова. — Ну почему именно он, доктор? Родители у него хорошие, воспитывали его как надо. Не били, да и в целом он никаких травм не получал.

— Погодите, это здесь совсем ни при чём, — подметил я. — Запомните, тут никто не виноват. Шизофрения — это такая же болезнь, как диабет или гипертония. Просто орган другой. Не сердце, не сосуды, а головной мозг. Большую роль здесь играет наследственность. Бывает так, что в человеке это от рождения заложено. Некоторые могут прожить лет пятьдесят, а то и больше — и будут чувствовать себя абсолютно нормально. А потом что-то резко запускает процесс. Сильный стресс, эмоциональное потрясение, переутомление. Иногда вообще причина не нужна. У Сергея ситуация не совсем типичная. Ему сорок два. Обычно шизофрения начинается гораздо раньше. Но бывает и так.