Алик поднял на меня глаза, полные скорби. Его руки мелко дрожали, выбивали дробь по столешнице.

— Доктор… это ад, — прохрипел он, и в его голосе прорезалось такое отчаяние, что даже Полина на секунду замерла. — Мир… стал слишком громким. Слишком ярким. Каждая капля из крана — как удар молотом. Жена пилит, работы нет — уволили, а в голове только одна мысль. Если я сейчас не глотну хоть пятьдесят грамм, то просто рассыплюсь на куски. Я вчера три часа смотрел на закрытый ларёк и плакал, понимаете? Плакал, как баба!

Я смотрел на Алика, и мой интерфейс беспомощно мигал.

/3,9 %/

Никаких привычных мне функций вроде «стереть зависимость». Никаких нейронных блокаторов из будущего. Только я, он и обшарпанный стол между нами.

Я взял его медицинскую карту. Тонкая тетрадка, в которой за сухими цифрами стажа алкоголизма — почти пятнадцать лет — пряталась настоящая хроника саморазрушения. Начинал с пива по выходным, закончил недельными запоями, из которых его вытаскивали только капельницы Бахаева.

— Послушай меня, Алик, — я отложил карту и снял очки. Без них мой взгляд, доставшийся от авторитетного предшественника, становился тяжёлым, почти физически ощутимым. — Ты сейчас сидишь здесь и дрожишь, потому что мир стал «громким». А знаешь, почему он такой? Потому, что в тебе уже пятнадцать лет вместо крови один спирт циркулирует. Этот спирт был твоим одеялом, понимаешь? Ты оглох и ослеп добровольно. А теперь одеяло сорвали, и тебе холодно.

Алик втянул голову в плечи, не переставая барабанить пальцами.

— Я не вывезу, доктор… Жена смотрит как на покойника, детей к тёще отвезла. Работы нет. Я пустой. Кому я нужен такой, дёрганый?

— А ты сам-то себе нужен? — жёстко, но откровенно спросил я. — Ты сказал, что плакал вчера у ларька. Знаешь почему? Не потому, что ты «баба». А потому, что в тебе ещё жива та часть, которой стыдно. Покойники не плачут, Алик. Им плевать. А тебе — нет.

Я замолчал, давая ему почувствовать тишину. В углу Полина замерла, даже перестала шуршать бумагами.

— Ты ищешь якорь, чтобы не унесло в запой? — я усмехнулся. — Так посмотри на ситуацию иначе. Ты сейчас для своей семьи и есть якорь. Только не тот, что удерживает корабль в бурю, а тот, что тянет его на дно. Твоя жена не пилит тебя, она захлёбывается, пытаясь удержать тебя на плаву. Твои дети не просто уехали к бабушке — они спасаются от тебя.

Я знал, как звучат эти слова. Непереносимо. Однако я уже понял, какой тип человека передо мной. Иначе контакт с ним не наладить. Иначе разговор будет бессмысленным.

Алик замер. Дрожь в руках не исчезла, но пальцы перестали бить дробь. Он поднял на меня глаза, в которых сквозь муть проступило что-то похожее на осознание.

— Жёстко вы… — прошептал он.

— А как ты хотел? Чтобы я тебя по головке погладил и сказал, что всё само пройдёт? Не пройдёт. Тебе будет, уж прости за выражение, хреново ещё несколько месяцев. Долго. Но у тебя есть выбор. Сгнить в луже под этим ларьком или стать для своих детей не обузой, а опорой. Настоящим якорем, на котором держится дом. Ты мужик или нет? У тебя руки есть, голова на месте. Да, сейчас она соображает туго, но это временно!

Действовать приходилось строго по методичке. Как меня ещё в молодости учили. Никогда не забуду своего преподавателя. Он как раз совмещал психиатрию и наркологию. Говорил, что с зависимыми нужно говорить жёстко. Только так. Можно испытывать к ним жалость — это нормально. Мало кто начинает пить просто так, без причин. Но чтобы спасти их — нужно научиться профессиональной жестокости.

Я достал чистый листок и быстро набросал схему приёма успокаивающих препаратов и несколько витаминных комплексов.

— Вот твой план на неделю. Каждый час, когда захочется сорваться — пей воду. Много воды. И вспоминай… Кто у тебя? Сын? Дочь?

— Два сына, — шмыгнув носом, ответил он. — Одному четырнадцать, второму семь.

— Отлично. Так вот… Вспоминай не бутылку, а сыновей. Это приказ, Алик. От доктора Астахова. То бишь — от меня.

Алик медленно взял листок. Его ладонь вцепилась в стол — судорожно, с какой-то отчаянной надеждой.

— Спасибо… Алексей Сергеевич. Вы… Вы первый, кто не стал на меня орать или смотреть как на мусор. Вы реально мастер. Не знаю, как вы это делаете, словами будто насквозь прошили. Больно… И в то же время хорошо.

Он поднялся, всё ещё пошатываясь, но в его позе появилось что-то новое. Какая-то хрупкая устойчивость.

Уверенность в себе и своём решении.

— Кстати, доктор… — он замялся у двери. — Я ведь по жизни рукастый. До того, как запил, мебель собирал, ремонты делал. Если вам вдруг что надо будет… Ну, в квартире подправить или замок сменить — вы только скажите. Сделаю как родному. Недорого, чисто за уважение. У вас, я вижу, в кабинете дверь скрипит — завтра зайду, смажу.

— Иди уже, мастер, — я улыбнулся. — Замок — это хорошо. Но сначала себя почини. Жду через неделю. Трезвым. Если хоть раз сорвёшься — я по глазам пойму. Даже не сомневайся.

Когда дверь закрылась, я почувствовал, как калибровка системы мягко звякнула.

/Совместимость с телом: 4,5 %/

/Рост: +0,6 %/

/Причина: успешная вербальная коррекция без использования агрессии/

Я выдохнул. Часть потерянного дня окупилась, да ещё и с процентом! Спасать людей — это не только моя профессия. Теперь это чертовски выгодно для моего нейроинтерфейса.

— Полина Викторовна, — я обернулся к медсестре. — Посмотрите, как там наш страдалец в ординаторской. Пора снимать капельницу.

Бахаев вернулся в кабинет ровно в тот момент, когда я уже снимал халат. Вид у него был помятый, лицо сменило помидорный оттенок на бледную желтизну, но взгляд стал фокусированным. Он коротко кивнул мне, буркнул сухое «спасибо» и по-стариковски грузно опустился в своё кресло.

Большего я и не ждал — сейчас ему физически тяжело выдавливать из себя любезности. Ничего! Придёт в норму — оценит, что я не просто спас его шкуру, но и сохранил его «палочки» в плане.

Деонтология в действии.

На часах было ровно 14:00. Редкий случай, когда я официально свободен в разгар дня.

Тиховолжск в это время жил своей неспешной провинциальной жизнью. Редкие прохожие, голодные собаки у магазинов, весенний запах талого снега.

Я устроил быстрый марш-бросок по местным лавкам. Купил свежего хлеба, яиц, ещё пару банок тушёнки. Теперь это мой основной рацион. Добавил к нему пакет яблок — организму нужны витамины, а не только углеводы.

Дома было тихо. Макс, судя по богатырскому храпу из-за двери, всё ещё пребывал в царстве Морфея после своей героической смены на скорой. Я быстро закинул продукты в холодильник и переоделся в старый спортивный костюм, доставшийся мне вместе с этой квартирой.

Пора было заняться самым запущенным существом — моим собственным телом. Предшественник, при всей своей криминальной харизме, относился к своему биологическому носителю как к расходному материалу. Курение, тюрёмный чифир и полное отсутствие режима превратили крепкий от природы организм в развалину. Лёгкие свистели при каждом глубоком вдохе, как у астматика, а сердце то и дело напоминало о себе неритмичными толчками.

Я дошёл до заброшенной спортивной площадки неподалёку от стадиона. Ржавые турники, покосившиеся брусья и потрескавшийся бетон — идеальные декорации для возвращения в форму.

Начал с лёгкой разминки. Интерфейс перед глазами замерцал, демонстрируя мне показатели:

/Частота сердечных сокращений: 95 уд/мин — покой/

/Жизненная ёмкость лёгких: 65 % от нормы/

/Общий тонус: критический/

— Ну что, «авторитет», — прошептал я, хватаясь за холодное железо перекладины. — Будем делать из тебя человека будущего.

Я подтянулся.

Первый раз дался с трудом, мышцы заныли, протестуя против внезапной нагрузки. На пятом повторе лёгкие обожгло огнём, а перед глазами поплыли тёмные пятна. Но я не остановился.

В моём времени говорили: «Разум управляет материей. Всем миром вокруг».