– Через порог угощение подают разве? – удивился черноусый.

Стужа вздохнула. Прав был путник, но отчего-то покидать избу не хотелось. Словно ее стены служили оберегом от всякого зла. Вот диво! Вроде Мороз и сам зло. Не то колдун, не то нелюдь, не то вовсе древний бог под человечьей личиной. А неделя-другая – и девка прижилась в его убежище. Делать, впрочем, было нечего: молодец, как нарочно, сошел с крыльца и упер руки в бока. Стужа почесала одной ногой в вышитом нарядном сапожке другую.

– Никак испугалась? Не бойся, не обижу!

Стужа вздернула нос:

– Вот еще!

И вышла на крыльцо. Молодец в самом деле не бросился к ней, не схватил, не напугал. Как стоял руки в боки, так и остался. Стужа спустилась и поклонилась ему:

– Отведай, путник, чем богаты.

Принимая угощение, молодец будто ненароком коснулся ее ладоней. Эдак ласково, но осторожно, как мог бы коснуться мягкой лапой кот. Отхлебнул молока, довольно крякнул и разом вылакал весь кувшин. Следом взялся за хлеб. Откусил, пожевал – да как закашляется! Стужа метнулась было в избу за водой, но молодец остановил:

– Не в то горло пошло… Залюбовался на тебя, девица. Расскажи, что делаешь в глуши одна?

Хлеба из руки он не выпустил и то и дело подносил ко рту, но вдругорядь не кусал. Все-то у него находилось другое занятие: то за ухом почесать, то потянуться, то спросить что.

– Я не одна вовсе, – нахмурилась Стужа. – При господине живу. Навроде чернавки…

Сказала и поняла: она и верно при Морозе как покойная матушка при голове. И не гнал он ее, и куском не попрекал, а все ж ни хозяйкой, ни рабыней не назвать. Ни то ни се… Да только батька, сказывают, покойную матушку дюже любил, а Мороз на Стужу знай рычит и гаркает. Вот и думай, на что она ему сдалась. Забавы ради?

– Экая чернавка! – Черноусый погладил ее по щеке, тронул плечо. Пощекотал подбородок кончиками пальцев. – Краса ненаглядная, а не чернавка! Коли твой господин того не видит, так дурак он дураком!

После этих слов вершины елей упреждающе качнулись, а девица поспешила закрыть молодцу рот ладонью:

– Тише, тише! Он все слышит… А услышит – осерчает! Несдобровать тогда ни тебе, ни мне!

Молодец помедлил, не спеша отнимать девичью ладонь от губ. А когда отнял, уже не выпустил.

– Так что же, – сощурился он, – выходит, ты его боишься?

Стужа не стала лукавить:

– Боюсь. И неспроста. Тебе тоже не мешало бы.

Черноусый согрел в горсти холодные девичьи пальцы и шепнул:

– Неужто переживаешь за меня, красавица?

Стужа зарделась. Никогда-то она красавицей не была, а уж такого, чтобы статный молодец ей ласковые слова говорил, не случалось и подавно. Сердечко заколотилось, от волнения кровь застучала в висках.

– Добрая ты… А коли добрая, так угости моего конька хлебцем. Негоже хозяина потчевать, а скотину голодом морить.

Краюха хлеба ткнулась в раскрытую ладонь, Стужа покорно сжала ее и пошла туда, куда подталкивал плут. Скакун в самом деле притомился. Его бы почистить, завести в теплое стойло с душистым сеном и хрустящим зерном. А молодец все болтал, болтал… Слова его сливались в единый звук, такой чудесный, что хотелось смежить веки и заснуть. От этого звука делалось тепло и покойно.

Куда там заметить, что, пока хитрец мурлычет, усыпляя льстивыми речами, они все дальше отходят от крыльца. Что солнышко закатилось за край земли, а светло теперь только от снега, серебрящегося под звездами. Что могучие ели, у которых стоит жеребец в дорогой упряжи, тревожно шумят на ветру да досадливо швыряют наземь снежные шапки.

– А кабы нашелся кто-то, кто от Мороза тебя защитит? Кто усадил бы на доброго коня да и увез в свой терем?

Стужа робко опустила ресницы:

– Да где ж такого взять…

Мягкие лапы легли ей на пояс.

– Так вот он я. Поехали! Станешь мне женой, в золотом тереме хозяйкой. Никто тебя не сыщет, никто не отобьет. Соглашайся, красавица!

Он склонился к самому ее лицу, пощекотал усами. Вот-вот поцелует! Пахнуло молоком и шерстью…

Хорош молодец! Красив да ласков, а уж как сладки его обещания! Не то что суровый Мороз, приходящий в ярость, стоит шагнуть не туда, куда он велел. Но отчего-то в голове у Стужи вспыхнули слова, сказанные одиноким колдуном: «Я тот, кто жив твоей кровью». Что, если пропадет Стужа – и не станет самого Мороза? Сердечко захолодело, а девица вздрогнула, сбрасывая наваждение.

– Прости, добрый молодец. Не поеду я с тобой.

– Отчего же? Разве не хорош?

Он потянулся и провернулся вокруг оси, а Стуже показалось, что из-под кожуха его на мгновение вывалился длинный мохнатый хвост. Но девка сморгнула – и хвост исчез.

– Хорош, диво как хорош, – поспешила уверить она. – Да только я слово дала.

Черноусый обошел ее по кругу, как бы невзначай касаясь то локтем, то бедром.

– Ты своему слову хозяйка. Захотела – дала, захотела – обратно забрала.

– Нет, – отрезала Стужа.

Тут только она заметила, что ночь уже накрыла двор пологом, а тени выползли из-под корней деревьев и норовили лизнуть ей ноги. Как угадать, не прячется ли среди них и гостья, что приходила к Стуже после заката? Девка повернула к дому: спрятаться за нерушимыми стенами, разжечь синий пламень в ледяной печи да дождаться Мороза. Тогда уж ничего не будет страшно…

– Недосуг мне с тобой… Хозяин вот-вот явится, у него и…

Но не успела девица договорить, как молодец зашипел и скакнул к ней, подхватил на руки да перекинул животом через седло. Стужа завизжала, но крик ее потонул в конском ржании и шуме взвывшей метели. Черноусый запрыгнул на коня с места, словно дикий кот.

– Н-н-но!

Стужа поклялась бы, что в свете звезд на руках его блеснули когти.

И пошла бешеная скачка! Уже не молодец крепко держал добычу, мешая вывернуться, не конь несся меж стволами, прячась в метели. Тот и другой сменили обличия: заместо молодца явился уродливый зверь, схожий с котом, а заместо коня… Девка хватанула бок животины и завизжала пуще прежнего: пятерня сжимала полуистлевшую шерсть с остатками плоти. Добрый конь стал волчьим трупом с торчащими ребрами.

– Матушка, родимая, – взмолилась Стужа, – не оставь глупую, оборони…

Едва заветные слова сорвались с языка, как нечисть разомкнула объятия. В одну сторону шарахнулся волк, в другую нечистик, Стужа и вовсе свалилась в сугроб.

– Проклятое материно благословение! – зашипел тот, кто прежде был черноусым молодцем. – Думаешь, спасет тебя?

Стужа забилась в снегу. Сугроб проглотил ее целиком, поди выберись из ловушки. А и выберешься – неясно, куда бежать: ночь темна, метель разыгралась и запутала следы…

Но загремел, перекрывая тоскливый вой пурги, знакомый голос, и сердечко, остановившееся было, снова заколотилось птичкой.

– Благословение не защитит, а я смогу.

– Моро-о-о-оз! – что есть мочи закричала Стужа. Метель задушила крик, заткнула глотку пригоршней снега. Стужа закашлялась, но продолжила кричать: – Я… кхе… Я зде… Я ЗДЕСЬ!

И он явился. Могучий, высокий, грозный. Не человек – бог Сизого леса. С белоснежной бородой и черными яростными глазами. Вьюга виновато заскулила: провинилась пред хозяином. Снег закрутился вокруг ледяного посоха.

– Как посмел?! – рявкнул колдун и наотмашь ударил посохом.

Не стало истлевшего волчьего трупа: рассыпался в пыль и смешался с пургой. А молодец-кот припал грудью к земле, шерсть на его загривке, прежде бывшая черными кудрями, вздыбилась, глаза засветились во тьме.

– Ты никто супротив нее! Щ-щ-щенок! Щ-щ-щенок! Вор! Забрал то, чем владеть не можешь!

Стужа как дышать забыла: ни одного бы словечка не пропустить! Но боле Мороз не позволил нечистику болтать:

– МОЛЧАТЬ!

И протянул руку с посохом вперед аккурат в тот миг, как огромный черный кот кинулся на него. Ледяное острие вошло в брюхо, как соха в сырую землю, кот заверещал… и обратился ледяной глыбой. Мороз выдернул посох из тела, и наземь оно осыпалось ледяным крошевом.