Как знать, сколько бы еще маялась девица, да помощь пришла откуда не ждали. Стояла Морозова изба посередь глухого леса, окруженная частоколом живых елей. Рассветное солнце вызолотило их макушки, но меж пушистых лап роилась тьма. Та тьма скалилась, подобно изголодавшемуся волку, пряталась меж морщинистых стволов. Тьма была живой. Хрустнул прут – Стужа обернулась аккурат вовремя, чтобы заметить два светящихся белизной глаза, наблюдавших за нею.

– Кто там?

В ответ лишь шелест: не то ветви на ветру, не то легкие шаги.

– Ты ли, господине? – Голос сорвался со страху.

Два белых глаза пропали и тут же появились вновь, уже ближе. Девка попятилась. Мало проку от холодного зимнего солнца, но все ж его свет милее темноты чащи.

– Кто ты?

– Ты, ты, ты… – шепнула в ответ тьма, а белые глаза сузились до щелочек. Никак улыбка?

– Я самого Мороза гостья, – выдавила Стужа. – Не моги меня трогать!

– Гостья, – согласилась тьма, по очереди мигая одним и другим глазом.

А Стужа нагнулась, ощупью слепила снежок да и швырнула в насмешницу! Аккурат туда, где, имейся у чудища чело, оно бы и находилось.

– Вот тебе! Это в деревне мне было чего бояться, покуда кровь живая по жилам текла! Нынче я покойница, а покойницам страшиться нечего! Ну, выходи, кто бы ты ни был!

Вилы бы подхватить… Палку какую, а того лучше кочергу из доброго, в огне закаленного железа! Но в укутанном снегом дворе не стояло ни амбара, ни повети. Даже метелки – снег с сапог обмахнуть – и той не нашлось. Что же, стало быть, выступит девица супротив тьмы с голыми руками да босоногая. Не той, кто в Тень отправился, темноты бояться!

Ели беззвучно закачались вправо-влево, из темноты соткался силуэт навроде человечьего. Он качался вместе с деревьями, словно раздумывая, выйти на свет или подождать еще маленько. Куда там скакуну костлявому! Сам Мороз не так страшен, как тот, кто прятался в зарослях! Стужа закусила потрескавшиеся от холода губы, готовясь принять погибель… и как забранится!

– …Такой-то матери!.. Навыворот… и бабушку твою!

Эдакие слова Тень если и слышала, то всего меньше ожидала от напуганной девки. А Стужа, не теряя времени, развернулась да припустила в избу! Все ж она Морозова гостья, так почему бы не дождаться хозяина за дверью? Лишь скрывшись от елей за стенами, девица перевела дух. Все ждала скрипа снега или скрежета: ну как незваный гость бросится в погоню? Но дневное светило вступило в свои права и залило светом весь двор, а там, где есть свет, тьме делать нечего. Выждав маленько, девка наконец осмотрелась и ахнула:

– Щур, протри мне глаза!

И было отчего! Все в избе Мороза, от лавки до перины, было создано изо льда. Ледяные окошки ломали лучи солнца – те множились, рассыпались и скакали по полу, по печи, по кадушкам, горшкам да плошкам. От сияния стало больно глазам, и Стужа зажмурилась. Когда же протерла очи, увидела пред собою красавицу, каковых не встретить в глуши. Стояла она, статная и гордая, аккурат напротив Стужи. Дорогой убор ее сиял не хуже наста[24] в лунном свете, алая вышивка на венце будто кровью начертана. Волосы, белые, что снег, рассыпались по плечам, а глаза, синие-синие, как зимнее небо, глядели растерянно. Стужа поспешила поклониться:

– Прости, хозяюшка, что без спросу-приглашения…

Хозяюшка также отвесила низкий поклон.

Стужа обомлела. Разогнулась. Нерешительно шагнула к дорогому, в пол, зеркалу в резной раме. Девица неописуемой красоты сделала то же.

– Матушка… Что же это…

Изо рта вырвалось облачко пара.

В зеркале стояла она – нескладная, некрасивая, с рождения хворая да невдалая Стужа. Как так вышло, что коса с крысиный хвостик толщиной обратилась густыми белыми прядями? Когда блеклые очи небесной синевой налились, а кожа, испачканная рыжими пятнами веснушек, побелела? Щеки да уста стали алыми, словно бураком[25] тронутые.

Такова должна быть Морозова невеста! Вот кому впору дорогой, бережно хранимый головой наряд носить. То уже не чернавкина дочь, а целая купчиха! А то и вовсе колдовка…

Словно проснувшись, Стужа схватилась за венец. В самом-то деле, что это она ходит, ровно посаженка? Разве в лес ее отправили перед зеркалом крутиться? Как будто дел других нет…

Стужа сняла и бережно сложила на лавку венец и наручи. Оно бы и наряд хорошо сменить, чтоб не запачкать, но лазать по чужим ларям – последнее дело. Потому она попросту подвернула рукава рубахи да подоткнула подол сарафана, чтоб не мешался. И взялась за то, что всего лучше умела, – за хозяйство. Непросто дался веник из гибких серебристых прутьев: все норовил выскользнуть из руки и больше ронял на пол хлопья снега, чем выметал сор, но и с ним девка сладила. Растопила печь, дабы выгнать из избы поганую стужу. Огонь в печи затеплился диковинный! Обыкновенно поленья горят рыжим пламенем, это же было синим. Тепла оно будто бы не давало вовсе, но воду в котелке грело, а ледяной котелок не плавило. Добро… Всего страшнее было выйти на крыльцо – вытряхнуть половики. Ну как жуткая тень сторожит во дворе? Потому девка наперво выглянула в щелочку, а сама вышла, лишь убедившись, что незваный гость пропал. Дальше дело пошло споро. Могуч Мороз и грозен, но и у него в закромах нашлись крупа да кандюшка[26] с жиром. Словно и не дух никакой, а самый обыкновенный человек. Покуда котелок с кашей бурчал в печи, Стужа и перину взбила – больше, правда, выбив из нее ледяной крошки, – и пол помыла. Стыд сказать, но такой ее хозяин и застал: запыхавшейся, взопревшей, на четвереньках возящей тряпку по обледенелым доскам. Стужа пятилась к порогу и не заметила отворившейся двери. Лишь когда раздался не то кашель, не то смешок, вскочила и покраснела до самых ушей.

Мороз стоял у входа и хмурил заиндевевшие брови. Необъятные плечи кожуха ходили вверх-вниз: тяжело дышит или беззвучно хохочет?

– Здрав будь, господине! – пискнула Стужа, кланяясь. – Не серчай, что хозяйничаю… Хотела отблагодарить за то, что принял меня в своем лесу…

Мороз молча обстучал сапоги один о другой, прислонил ледяной посох к стене, повернулся спиной.

«Все, – поняла Стужа. – Вот и конец мне пришел».

Но заместо того, чтобы падать ниц и молить о пощаде, почему-то зачастила:

– Ты велел хозяйство принимать, а как его еще принимать-то… И конь пропал, а во дворе холод лютый… Тебе-то что, ты ветрами командуешь, льдами заведуешь, а я девка простая, застыла… Ты не подумай, по ларям лазать я не смела, токмо в клеть, сготовить что-нито… Я стряпаю знатно, батька и тот не морщится…

И откуда у девки взялось столько слов? Обыкновенно она больше глядела да думала, а разговоров ни с кем заводить не спешила. Но Мороз молчал, а в тишине делалось до того жутко, что хотелось заполнить ее хоть чем, пусть и сбивчивым лепетом.

Мороз медленно развязал пояс и снял кожух – словно непосильная ноша свалилась с его плеч. Кожух-то был огромный, а вот молодец под ним жилистый, мало не тощий, как тот колдовской конь. За кожухом последовала шапка, а за нею сапоги. Волосы его оказались русы, как прежняя коса Стужи, и нечесаны. Кабы пропала еще выбеленная холодом свалявшаяся борода с усами, может, Мороз был бы и красив. А так – статен, но страшен, что зверь косматый. И глядел на Стужу своими черными глазами-угольями, словно ждал чего.

Девка переступила с ноги на ногу, не зная, что еще сказать, и тут только поняла: подол так и остался завязанный узлом, рубаха, вспоротая посохом, открывала плечи. То не добрая хозяйка предстала пред господином, а гульня распоследняя!

Стыдный жар бросился к лицу, к груди, к коленям. Стужа поспешила одернуть сарафан: только бы хозяин не осерчал и не подумал дурного!

– Сядь, – коротко приказал Мороз.

– Сейчас, сейчас, господине… Сейчас…

Проклятый узел не поддавался, занемевшие мокрые пальцы соскальзывали.