Змеелов хотел окликнуть колдовку да добавить что-нибудь едкое, чтобы девка смутилась и спрятала наготу, но вдруг понял, что язык себе откусит, если посмеет. Она плыла словно танцевала, и танец этот завораживал, как завораживает хищная красота дикого зверя. Не отрывая взгляда, колдун опустился на землю под ивой, прижался спиной к стволу.

– Седой дурак, – пробормотал он.

Пересохшее горло хрипело. Промочить бы его свежей ледяной водицей… Да хотя бы умыться, чтобы испарина на лбу не выдавала бесстыдное желание! Он брезгливо покосился на прихваченную бутыль с брагой, но не решился ни пошевелиться, ни даже моргнуть.

– Всемогущие боги… Остановите безумство. Остановите, потому что я… бессилен.

Девка почуяла его не иначе затылком. Замерла, погрузилась в воду целиком, а вынырнула уже лицом к берегу и глядя прямо на то место, где сидел колдун. Навряд она видела его: дневное светило почти опустилось за край неба, а ветви ивы гладили землю, надёжно пряча наглеца. Но всё ж рыжуха кончила плескаться и поплыла обратно к мосткам. Уперлась локтями в дерево, рывком вытащила тело, плеснула ногами, как бы прощаясь с озером. Вода брызнула во все стороны, капли поймали последние лучи солнца, а Ирга поднялась в полный рост.

"Богиня", – промелькнула в голове у Змеелова крамольная мысль.

А кто сумел бы подобрать иное слово? Дневное светило тонуло позади неё, разливая по озеру зарю, и тело, прекрасное, гибкое, невозможно желанное, купалось в этом свете. По её коже скатывались капли влаги, и Змеелов подумал, что отдал бы руку, ногу, второй глаз, да целый мир бы отдал, чтобы собрать их губами.

Она наконец заметила его. Дёрнулась прикрыться, но узнала и, гордо расправив плечи, зашагала прямо к колдуну.

– Ты, – сказала она.

– Я, – кивнул он.

– Не стыдно подглядывать?

Она наклонилась за одеждой, но колдун резким бездумным движением дёрнул край ткани на себя. Дёрнул прежде, чем успел решить, для чего.

– Стыдно, – усмехнулся он. – Представить не можешь, до чего стыдно! – И резко требовательно приказал: – Повернись.

Ирга вскинула брови то ли от возмущения, то ли от удивления.

– Не всё рассмотрел?

– Не всё.

Ей бы фыркнуть, послать его куда подальше и рвануть на себя платье… Но колдовка лукаво улыбнулась, выпустила край рубахи и выпрямилась. А после положила ладони на бёдра и медленно, рисуясь, провернулась вокруг себя.

– Доволен?

Горло у колдуна свело судорогой.

– Нет. Ещё.

Она повторила, на сей раз вскинув руки кверху. Дневное светило напоследок высунулось из-за горизонта – подглядывало. Бледные лучи робко скользнули по коже, а колдун готов был сам сбросить солнце с небосвода, дабы трижды светлый бог не смел касаться его Ирги.

– Что ещё прикажешь?

Покорилась или насмешничает? По рыжухе не поймёшь, когда уколет крепким словцом. Змеелов проглотил набежавшую в рот слюну.

– Сядь.

Ирга опустилась подле него на колени, послушно положила руки на бёдра. Одна коса её растрепалась, вторая же осталась туго заплетённой. Не дело. Змеелов подался вперёд и разобрал медные пряди, осторожно разложил по спине, плечам… Осмелев, огладил грубыми шершавыми ладонями грудь. Вот теперь точно засмеёт!

Щёки её алели. От холода? От смущения?

Посмотри она ему в глаза, он одумался бы. Но Ирга прикрыла веки, и он наклонился к её груди. Едва ощутимо поцеловал, а после укусил, наказывая её и себя заодно за творимую глупость.

А она запрокинула голову и закусила губу.

– Ложись.

Она подчинилась.

Вода на её теле была вкуснее нектара. Он языком собирал капли с ключиц, груди, живота. Бледная кожа покрылась мурашками – замёрзла. Как не согреть? И он делал всё, чтобы пламень, разгорающийся внутри у колдовки, не потух. Себя самого ломал на дрова, сжигал заживо, лишь бы ей было хорошо.

Когда-то он вырезал из груди и отдал Безлюдью кровоточащий кусок живой плоти, и ничто боле не заставляло его терзаться чувствами. Но в тот миг, в миг, когда Ирга закричала, Змеелову почудилось, что его сердце забилось вновь.

***

Он лежал рядом, подперев голову рукой, и не глядел даже – любовался. Откровенно, бесстыдно, жадно. Пальцы скользили от ключицы к груди, касались живота и вновь поднимались к шее. Ирге бы вспыхнуть, поскорее натянуть одёжу да бежать подальше. Такой стыд! Но она лежала пред ним, нагая и беззащитная, лежала и не верила своему счастью.

– Наглец, – сказала она.

А колдун и не думал отпираться.

– Да.

– Небось с самого начала знал, чем дело кончится? – фыркнула рыжуха и засмеялась.

– Не знал. Сегодняшним утром – и то не знал.

– А как же сны пророческие?

– Сны… – Змеелов выдохнул свирепо и зло и перевернулся на спину. Небо над ними успело рассыпать по тёмному плащу пригоршню звёзд, и они сияли, такие яркие в безлунной темноте, такие нежные, дрожащие и доверчивые, что ком подступал к горлу. – Колдовские сны вечно лишь о беде упреждают. Такое… не привиделось бы и в мечте.

Ирга положила голову ему на грудь, пока ещё покрытую коркой ожогов.

– Тебе бы враки сказывать. Складно получается.

– Складно, – повторил колдун отчего-то мрачно. – На диво складно.

Он резко сил, Ирга едва успела отстраниться. Потянулся за разбросанной одеждой. И с нею вместе подтянул к себе бутыль. Видно, прихватил с поминок.

– Дай, – тут же потребовала рыжуха.

Змеелов замер.

– Не слышишь, что ли? Дай попить. Что там у тебя?

Он стиснул высокое горлышко пальцами. Со всей мочи, до побелевших костяшек.

– Ты… такое пить не будешь. Крепко.

– Ну давай, скажи мне ещё, что пить, что есть и под каким платком волосы прятать! – закатила глаза ершистая девка. – Мы с тобой покамест не женихались, чтобы ты мне указывал.

Змеелов вдруг откинул бутыль в сторону. Та упала на бок, выплеснулась на землю багряная сладкая брага. А колдун опрокинул Иргу на спину, сжал её запястья и прижал к земле, сам навис сверху, почти касаясь губ.

– А если бы женихались. Если бы? Ты б меня слушалась?

Ирга хотела соврать, но колдун умён, всё одно поймёт. Да и себе самой не соврёшь. Она сощурилась и ответила:

– Вот ещё!

Он отпустил. Сел, уперев локти в колени. Почему-то вдруг ссутулился и словно даже побледнел. Потом подал бутыль.

– Пей.

Брага сладко пахла ягодами и травами. После того, что случилось меж ними, во рту у Ирги был сухо, и она сделала глоток прежде, чем вспомнила слова брата: колдун не пьёт браги. Для чего же тогда принёс с собою бутыль, терпко пахнущую травами?

Ирга медленно отняла горлышко от губ и спросила не своим голосом:

– Что там?

Змеелов не обернулся.

– То, чего лучше б у меня не было, – ответил он. – Ты ведь весь сундук облазала, все зелья перебрала. Отчего ж не догадалась подменить это? Выкинула бы – я б и не спросил. Обманулся бы. Позволил…

В горле стало сухо-сухо, как становилось всегда, когда колдовка волновалась. Она облизала губы. Затем ещё раз и ещё, но те иссохли настолько, что начали трескаться. Она хотела поднять руку – пощупать – и не сумела. Локти намертво прилипли к телу – не шелохнуться. Тёмная ночь посветлела. Сколько себя помнила, Ирга славно видела во тьме, но на сей раз было вовсе чудно. Ночь стала цветной – плавой, бусой, зёкрой… И громкой! Какой громкой стала ночь! Плеск рыбьих хвостов и смех утопниц, шорох нечистиков в траве и тяжёлое размеренное дыхание Змеелова, далёкий крик выпи и треск крачки. Сердце. Её – колотящееся от ужаса. И его – неслышное. У Змеелова нет сердца, Безлюдью отдал. А она, глупая, всё надеялась его отыскать!

Ноги отнялись, но почти сразу стали гибкими и подвижными, кожу стянуло чешуёй, а по растрескавшимся губам скользнул раздвоенный язык. И тогда Змеелов наконец повернулся.

– Ты хорошо провела меня. Складно. Я искал, как дурак, гадину по всему острову, ждал, когда она выползет из болота. Но она никогда не выползала из болота, она спускалась в него. Всё это время ты была подле меня.