– Я сижу у старшэго костра! И я принес тэбэ весть от моего вождя!

Змей насмешливо зыркнул на шляха и повернулся к ближнику:

– Шал, передай хэлгэ, что я буду говорить только с вождем их ничтожного племени. – Брун открыл рот возразить, но Змей опередил его: – А если будет упрямиться, отрежь ему язык.

Речь шляха так и осталась неуслышанной. Брун, трясясь от ярости, поклонился и пошел обратно к мерину. Своим воинам Змей приказал не трогать гонца, но смеяться над ним не воспрещал. Поэтому, когда Брун ошалело оглядывался на вождя, они улюлюкали ему вослед и советовали поскорее убраться. Но того словно не заботили насмешки. Он все глядел на Змея. Змей широко улыбнулся на прощание.

Скоро, как и ожидалось, назвавшийся Бруном вернулся – со своим вождем. Быстро стало ясно, отчего глава племени не приехал сам сразу. Он с трудом держался в седле, Змей наметанным глазом определил глубокую рану, а может, и не одну, под ребрами. Однако вождь был горд и виду старался не подавать. Он спустился наземь, отказавшись от помощи, и двинулся к Большому Вождю. Брун все шептал ему что-то на ухо.

Приблизившись, старший в Иссохшем Дубе стиснул зубы. Что-то в облике Змея обеспокоило его так же, как обеспокоило гонца. Но говорил он твердо:

– Нэ стану жэлать тэбэ свэжэго вэтра, Змэй. Вижу, ты нэ из наших краев, и наши обычаи тэбэ нэ по нраву.

Змей иначе посмотрел на гостя – с уважением. Много кто по глупости пытался дерзить ему, много кто сразу падал ниц. Этот же не терял достоинства, хотя оба и понимали, для чего он явился. Не будь воин тяжело ранен, Змей, пожалуй, сразился бы с ним и наверняка получил удовольствие. Он сказал:

– Это так. Я чту силу, а не богов. Присядь рядом и скажи, для чего ты здесь.

Змей повел ладонью, приглашая гостя под навес. Убранство под ним было небогатое, но полог защищал от проливного дождя, что насквозь промочил пришельцу спутанные волосы и бороду. Тот хрипло ответил:

– Мое имя Стрэпэт, и я принимаю твое приглашэние.

Каждый шаг давался ему тяжело, и вовсе не из-за раны. Скорее, и такое Змей видел не впервые, гонор велел шляху наброситься на чужака и освободить Мертвые земли от его власти. Но, как и многие до него, Стрепет не сделает этого. Он опустился на землю рядом со шкурой, на которой восседал Большой Вождь, и подогнул под себя ноги, как делали все жители степи. Змей в который раз подивился, как это у них выходит.

– Под тобой ходит племя Иссохшего Дуба.

– Да.

Вода стекала с одежды Стрепета и впитывалась в почву, не успевая собраться в лужи. Жажда мучила степь, и Змею подобная жажда была знакома.

– Мне донесли, что в твоем племени нет и двух десятков мужей.

Лицо Стрепета потемнело.

– И это правда, – ответил он, погодя.

– Знаю, для чего приходят ко мне такие племена, как твое. Вы слишком слабы, чтобы сражаться, и вам больше некуда бежать, потому что вся степь принадлежит мне. Вы пришли сдаться миром, пока я не взял вас войной.

Когда Змей был моложе, а в Мертвых землях жило множество своевольных племен, подобные слова могли начать драку. Но нынче те времена прошли, а Стрепет лишь стиснул кулаки и процедил:

– Долг вождя – защитить плэмя.

– Если ты приведешь своих людей ко мне, племя уже не будет твоим.

– Зато оно будет жить. Нэ станэт вождя Стрэпэта, но в памяти сыновэй останэтся имя Иссохшэго Дуба.

– И ради этого ты готов поклониться мне?

Ох и тяжко было Стрепету! Ничего не осталось у старого вождя: ни жены, ни сыновей, ни гордости. Лишь племя, защитить которое можно только через великое унижение. Стрепет коснулся ладонями земли, прося совета и поддержки у степи. Не раз и не два обращался он к ней в отчаянной молитве, но степь давно перестала отвечать…

– Прэждэ чэм я сдэлаю это, отвэть на вопрос, – глухо проговорил будущий бывший вождь.

– Да будет так. Я не солгу.

– Дочэри Рожаницы, которых ты уводил с собой, приносили тэбэ сыновэй?

– Нет. Мое семя не дает всходов. Мои дети – это мои воины.

Стрепет вздрогнул, а Змей усмехнулся. Еще бы: ни один шлях не признался бы в подобном, а Большой Вождь прямо говорил, что не способен зачать. И говорил о том равнодушно.

– И ты готов бэрэчь их так, как бэрэгу их я?

– Лучшэ.

– И если кто-то нанес плэмэни оскорблэние…

Змей хохотнул и скрестил руки на груди:

– Не ходи вокруг да около, вождь. Ты ведь с кем-то повздорил и потому пришел ко мне, а не убегал до последнего?

– Жители срединной границы нарушили закон гостэприимства и устроили засаду. Я хочу вырэзать их до послэднэго. Если ты и твое войско сдэлаэтэ это, я поклонюсь тэбэ, а мое плэмя присягнет на вэрность.

Змей погладил заросший щетиной подбородок. Шляхи обыкновенно растили бороду и заплетали ее в косы, если не случалось какого горя, как у этого вот Стрепета. Тогда они носили бороду и волосы распущенными до тех пор, пока те не сваляются в паклю. Либо пока не завершат дело, заставившее принести обет. Змею эта традиция не нравилась тоже, и он бороду брил. Да и росла она плохо, если уж по-честному.

– Ты не можешь торговаться со мной. Тебе нечего предложить. Твои воины станут моими так или иначе, а тебя я могу убить, а могу миловать, если будешь благоразумен.

Стрепет ухмыльнулся в спутанную бороду: он тоже был неглупым вождем.

– Но ты все равно согласишься, – сказал он. – Потому что любишь сражаться.

Змей рассмеялся и по-дружески пихнул Стрепета в плечо. Тот едва не вскрикнул от резкой боли, но сдержался. Быть может, именно эта выдержка и решила исход переговоров.

– Добро. Мы отправляемся на запад в полдень, и не вижу худого, если путь ляжет через границу. Даю тебе слово, Стрепет, что вырежу всех, кто посмел оскорбить тво… – Змей нарочно выделил слово: – Моих воинов.

Стрепет вмиг постарел, осунулся. Из темных глаз пропала жизнь, а свалявшаяся борода повисла мокрой тряпкой. Он положил ладони перед собой и, превозмогая боль под ребрами, наклонился вперед. Чело коснулось рук, и внутри что-то оборвалось. Стрепет вытолкнул из самой груди:

– Да будэт так… вождь.

Забота шляхов о чести всегда забавляла Змея. Своих людей он воспитывал иначе: будешь покорен – получишь награду; ослушаешься – отправишься кормить смрадников. Ему не было дела до того, кто и почему нанес Иссохшему Дубу оскорбление. Куда важнее было наградить воинов, примкнувших к нему добровольно. Да и потешить себя битвой не помешает…

Однако что-то после разговора со Стрепетом тревожило Большого Вождя. Нет, новое племя слишком мало, чтобы нести хоть какую-то угрозу. И обманывать они тоже не станут – не позволит пресловутая честь. Отчего же что-то бередит сердце?

Змей долго разглядывал стену дождя в том направлении, в котором скрылись Стрепет и Брун, но не получил ответа. Скоро шляхи вернутся вместе с соплеменниками, примкнут к войску, и уже вместе они двинутся на новую землю, отделенную пока что от Мертвой границей. Предстоящая битва горячила кровь, взбудораженное тело жаждало действия, и Змей не стал отказывать себе в удовольствии. Оставив за главного Шала, он отправился к рабыням.

Из шатра не доносилось ни звука. Прежде бабы голосили, если кто-то из них расплачивался за глупость, но нынче усвоили, что Змей не любит криков, и оплакивали сгинувшую подругу тихо. Вождь кивнул сторожам и зашел внутрь.

Ясно, что навстречу ни одна из женщин не кинулась. Напротив, сжались в комочки, каждая надеялась, что ее сегодня минует честь возлечь с господином. Однако принуждать еще кого-то у Змея желания не было. Хотелось ласки и покладистости… Он безошибочно ткнул в приглянувшуюся рабыню:

– Лада-ладушка, чем сегодня меня порадуешь?

Рабыня поднялась, а остальные едва слышно выдохнули.

Чем она привлекала его больше прочих, Змей и сам не ответил бы. Красотой? Когда-то рабыня и впрямь была хороша, но годы взяли свое. Ладу Змей возил с собой уже давненько, ни одна из шляшенок, угнанных с нею вместе, не дожила до нынешнего времени. А эта вот, смирная и покорная, все не умирала. Быть может, именно ладным характером она тешила хозяина? Да нет же, ему, напротив, нравились дерзкие невольницы, с которыми можно сразиться, прежде чем взять. Лада никогда не царапалась, не подавала голоса, пока ее не спросят, и исполняла каждый приказ, будь он сколь угодно отвратительным. Раз, пожелав испытать покорность женщины, он велел ей ублажить десять своих воинов разом. Надеялся поглядеть, как изголодавшиеся мужи покалечат, а может, и убьют ее… Лада и не пикнула, когда ее окружили крепкие мужи. Лишь глядела на Змея, стоящего поодаль, и ждала. Дождалась: вождь сам не позволил свершиться расправе и по сей день гадал, отчего поступил так. Уж точно не из любви – с этим проклятием Змей знаком не был.