Крапива стояла перед ними с обнаженной грудью, беззащитная и напуганная. Но, вопреки всему, чему учила ее мать, ощущала не стыд. Иное чувство разливалось под кожей, и названия ему девица покамест не знала.

– Хороша, – цокнул Влас и тут же получил кулаком в лицо.

Шатай вскочил и ревниво заслонил девицу от срединника:

– Прикройся, аэрдын.

– Ты что, дурак? – Влас вскинул брови. – А ну как послушает? Езжай так, девка! Не знаю, как этому, а мне любо!

Странная уверенность охватила Крапиву. Доселе незнакомое ощущение власти будоражило.

– Рты захлопните. Оба, – велела она. – И вернитесь в седла.

Влас осклабился:

– Как прикажешь, славница! Иди ко мне.

Крапива покачала головой:

– Я еду с Шатаем. – И затем она елейно докончила: – Тебе, как я погляжу, шибко весело. Так и веселись один.

Мрачное лицо шляха озарилось победоносной улыбкой. Он ни слова не сказал княжичу, но поглядел на него так, что у Власа вновь зачесались кулаки.

– Но я возьму одеяло. Запрещаю меня трогать, понял, Шатай? Потому что в драку полезли оба.

Улыбка малость побледнела, но не пропала.

Оставшиеся без присмотра кони выискивали редкую сочную зелень и фыркали один на другого, как только что их седоки. Рыжий мерин Кривого был крупнее, но спокойнее, зато Шатаев норовист не по размеру и задирист. Он бил копытом, когда рыжий покушался на найденный им вкусный росток, и кусался, чего прежде за ним не водилось. Надо сказать, что гнедой Шатая упрямился с самого начала их пути. Но, удерживаемый хозяином, не озорничал. Почуяв же свободу, ошалел, словно его слепень ужалил под хвост.

– Вот упрямая тварь! – выругался Шатай и добавил, многозначительно покосившись на Власа: – Еще и конь умом поврэдился…

Он догнал животных и успокаивающе похлопал гнедого по морде, но, едва сунул ногу в стремя, тот снова заартачился. Вслед за ним забеспокоился и рыжий – прижал уши и забил копытом.

Шатай процедил:

– Сын горной козы… В седла! Скорэе!

Коли что-то напугало степняка, надобно сначала делать ноги, а опосля уже спрашивать, от чего бежали. Крапива быстро усвоила эту науку, Влас же, хоть и рад был порисоваться, предпочел последовать ее примеру. Но не тут-то было! Гнедой взбрыкнул, вырывая повод, и, словно дождавшись команды, рыжий бешено заржал. Влас сорвался с места за мгновение до того, как конь побежал. Куда там! Кривого мерин, может, и не оставил бы, но до срединника ему дела не было. Смекнув, к чему идет, княжич бросил бесполезную затею и поспешил на помощь Шатаю: гнедой встал на дыбы, глаза его бессмысленно таращились.

– Уйди, раб! Нэ мэшай!

– Да пошел ты! – тяжело дыша, отрезал Влас.

Но от двоих проку было еще меньше, чем от одного. Не в силах договориться, мужчины лишь мешали друг другу. Коню же всего меньше хотелось оставаться на месте, и, не дождавшись всадника, он тоже понесся прочь. Запутавшегося в стремени Шатая малость протащил за собой, но тот ловко подтянулся, выхватил притороченный к седлу меч и срезал ремешок прежде, чем Крапива успела взвизгнуть. Поднятый клуб пыли еще не осел, а говор степи, который, привыкнув, уж и не разберешь, стих. Попрятались птицы, замолчала доставучая мошкара, даже ветер и тот не свистел. Зато появился иной говор – тяжелый, многоголосый. От его звучания где-то глубоко в животе рождалась звенящая тревога.

Срединникам язык степи был незнаком, но и они уразумели, что это не к добру. Шлях же где лежал, там и замер. Лекарка кинулась к нему: не сломал ли чего? Но Шатай выпростал вперед руку – стой! Он приложил палец к губам.

Влас едва слышно выругался, и Крапива, хоть и получала от матери нагоняй за каждое бранное слово, с ним согласилась.

– Что это? – спросила шепотом, но шлях так злобно на нее зыркнул, что стало ясно: каждый звук несет смерть.

Крапива удерживала рубашку у груди и думала, что, не прижимай она так сильно руки, сердце точно выскочило бы меж ребер. Оно колотилось громче некуда и наверняка выдавало ее незримому пока хищнику. Зубы ему вторили.

Находись травознайка дома, под защитой развесистых крон деревьев, решила бы, что по листьям застучал дождь. Но окрест не было ни дождя, ни листьев, ни деревьев. Шуршали крылья. Множество, множество крыльев! Крошечных, но жестких, легко прорезающих не то что людскую кожу, а и толстую конскую шкуру.

Троица и не поняла, когда рой приблизился. Клуб пыли в воздухе все не таял, а после вдруг ожил. Наперво он метнулся туда, откуда доносился едва слышимый топот копыт, и Шатай перевел дыхание. Но рой вернулся и завис прямо над ними.

Мошки напоминали светляков, коими Крапива любовалась вечерами. Мелкие, с толстыми мохнатыми брюшками и невероятного цвета крыльями – изумрудными, переливающимися на солнце. Когда одна букашка уселась лекарке на плечо, она не сразу смекнула, отчего мужчины перепугались. Эка невидаль – жучок! Таковые и в Тяпенках не редкость. Но мгновение спустя жучок выпустил острые жвала. Один такой и верно козявка невинная. Прихлопнешь и не вспомнишь. Но, собираясь в стаю перед яйцекладом, рытники могли сожрать как урожай, попавшийся на пути, так и неосмотрительного земледела. Стай навроде этой Крапива не видала никогда.

Обыкновенно небо перед грозой тяжелеет и нависает ниже. Нынче хоть и не ждали грозы, а казалось, что небо и правда давит на головы. Живое небо, жужжащее, голодное…

Жук вспорхнул с плеча травознайки и слился с набухающей тучей.

Крапива метнула на шляха умоляющий взгляд. «Как спастись?» – вопрошал он. Шатай ответил безмолвием: «Никак». А Влас, хотя его никто и не спросил, подумал: «А все этот поганый шлях!»

Надежда Шатая не оправдалась: рой не обманулся недвижи'мостью людей. Рой чуял кровь. Хватило бы и ссадины на подбородке шляха, чтобы привлечь его внимание, но рядом имелась более лакомая добыча – хорошенько отбитая, горячая, пахнущая так сладко и сытно… Для мошкары запекшаяся кровь на ранах что мед. А ран у Власа хватало.

Туча опускалась все ниже, пока не окружила их. Жуки путались в волосах, а Крапива боялась головой тряхнуть, чтобы не разозлить их пуще прежнего.

Всего гуще рой был подле Власа. Первый укус он выдержал, стоически стиснув зубы. Второй заставил княжича резко выдохнуть через нос. Когда же на него накинулся добрый десяток, не утерпел и взмахнул руками. Какой еще сигнал нужен голодным тварям? Они слились в серый жужжащий саван и укутали Власа. Послышался сдавленный крик.

– Нет… – У Крапивы земля ушла из-под ног: спасти княжича от племени Иссохшего Дуба, но не оборонить от стаи мошек? – Нет! – закричала она, привлекая их внимание.

– Аэрдын, молчи! – Шатай кинулся к ней, схватил за локоть и потащил прочь. – Его уже нэ спасти!

– Всех можно спасти!

– Аэрдын, нужно уходить!

– Вот ты и уходи! – Она размахнулась и влепила ему пощечину, а проклятье сделало удар больнее. Шатай охнул и выпустил ее, а Крапива по-мужицки свистнула в два пальца, пугая мошкару: – Эй! Я здесь! Здесь!

– Аэрдын, нэ надо!

Но где там расслышать предостережение, когда и собственного рассудка не слышишь?

– Ну! Хотите жрать? Меня жрите!

Жутким был ее танец! Она ударяла пятками о землю, скакала на месте и из стороны в сторону, кружилась. И рой, привлеченный запахом пота и безумия, ненадолго выпустил Власа.

Княжич, покрытый многими укусами, не сразу уразумел, как ему повезло. А уразумев, не поблагодарил девку, а заорал:

– Куда полезла, дура?! Спасайся!

Он неотрывно следил за ступнями девки в мягких шляховских сапожках. Из тонкой кожи, туго зашнурованные, захватывающие низ широких штанин, они плотно облегали ногу почти до середины икр. Рой вторил ее движениям; занавесь, укрывающая травознайку, становилась все плотнее. Казалось, она пляшет босиком на раскаленных углях и пламя вот-вот взовьется и спалит танцовщицу.

Видно, дурость заразна, и Шатай тоже не утек. Он рассекал рой мечом, но проплешины мигом затягивались.

– Не меня! Власа спаси! Деревню…