– Аэрдын!

Она подняла на него слезящиеся глаза и прошептала:

– Я не хочу к Змею…

А после в голове помутилось, и темнота накрыла ее.

Они остановились у россыпи валунов, каждый из которых превышал рост человека и защищал племя от ветра. И многие из тех, кто шел за Стрепетом, заглянули в закуток, где вождь приказал уложить аэрдын. Суеверные и мнительные, они сочли, что боги гневаются и не желают, чтобы женщина досталась противному степи Змею. Княжич глядел на это с одобрением: шляхи роптали, все чаще упоминая Круг. Уж не лучше ли было победить молодому и гордому Шатаю? Пошли бы за тем, кому честь дороже жизни…

Крапиву трясло как в лихорадке. Ей устроили лежак и принесли еды, но, оставшись одна, она так и не открыла глаз. Все чудилось, черный монстр лижет ее горячим шершавым языком, сдирая кожу до костей.

Заскучав, Влас пихнул ее мыском:

– Эй, девка! Кончай придуриваться.

Но она не издала ни звука, лишь сильнее задрожала всем телом.

– Эй! Де… Крапива! – Влас проверил, чтобы никто не подглядел, и скинул веревку с запястий. Присел с ней рядом и легко коснулся плеча. – Крапива… Неужто правда напугалась?

Пугаются мыши при виде кошек, эта же, не ровен час, рассудка лишится. Тяжелый ком закрутился в животе у княжича. Если девка до того оробела, лишь представив грядущее, то каково ей было, когда Влас поймал ее в поле?

– Послушай… – Собственный голос стал чужим и сиплым, Влас с трудом проглотил слюну. – Я не хотел… Ты зря так… Я придумал все! Ну, может, и не все, но точно половину… Змей ничего не делает с женщинами. Я даже не знаю, кто он такой. Эй! Да не трясись ты!

– За что ты так со мной?

Она посмотрела на него с укоризной. Синие очи полнились слезами. Девка не давала им пролиться, но голос выдавал. Она села, прижалась спиной к валуну и обняла себя за плечи. Ее продолжала бить дрожь.

Влас и сам не ведал, отчего рассвирепел. Отчего тянет намотать на кулак золотую косу? Отчего так манят искусанные алые губы? Отчего хочется содрать с девки поганые шляховские тряпки?

Княжич запустил пальцы в волосы. От пота и ветра смоляные пряди, так лю'бые девкам, свалялись в колтуны. С уродливым шрамом, покрытый ссадинами, а может, и с поломанными ребрами, он и сам теперь не более желанен, чем Змей, которым пугал Крапиву. Слова вырвались прежде, чем княжич понял, что сказал:

– Ты целовала его.

– Я…

– Целовала его! Он убивал у тебя на глазах!

– Он добр ко мне… – пролепетала Крапива.

– Он резал твоих односельчан! И его ты… не боишься. Его – нет, а меня – да! Стоит мне тебя коснуться, и…

– Да…

Он нагнулся к ней:

– Я никому не дам тебя в обиду, слышишь? Ни Змею, ни шляхам. Никто не коснется тебя, пока сама не захочешь. И я тоже. Я вытащу нас отсюда.

Влас хотел погладить ее по плечу, но Крапива шарахнулась. Княжич побелел:

– Что? Страшен? Урод? Так ты меня таким и сделала!

Крапива закрыла уши ладонями:

– Да, я боюсь тебя! Но не из-за… – Она судорожно проглотила ком в горле. – Не из-за твоего лица. А из-за того, кто ты есть.

– Значит, дикарь милее княжича? Так, может, и правда тебя стоит Змею отдать!

– Дикарь милее того, кто пытался взять меня силой, – твердо проговорила она и встала на ноги; Влас тоже поднялся. – Милее того, кто посчитал отцовское богатство оправданием для бесчинств.

Она наступала. Княжич вдруг оторопел и попятился. Не запуганная девка стояла пред ним, а женщина, способная оборонить себя и свою честь.

– Таким, как ты, место в отхожей яме! И пусть теперь твое лицо будет так же уродливо, как и душа!

– Шляховская подстилка! – выплюнул Влас и тут же получил пощечину.

Щека разгорелась, в ушах зазвенело. Княжич ожидал приступа боли, но отчего-то проклятье не ожгло его. Проклятье – нет, зато касание девичьей ладони заставило кровь вскипеть.

Крапива охнула и прижала руку к груди. Отступила. Теперь Влас сделал шаг к ней, и в черных глазах его загорелся знакомый пламень. Крапива ударила снова, но и тогда проклятье не пожелало защитить аэрдын.

Влас кинулся к ней, как вырвавшийся из клетки зверь. За единое мгновение придавил спиной к шершавому горячему камню, пятерней ухватил за затылок, чтобы не вырывалась, и припал к открытому в удивлении рту:

– М-м!

Отстранился лишь, чтобы глотнуть раскаленного воздуха, и снова придушил упрямую девку поцелуем. Там, в поле, колдовство обжигало Власа, здесь же досталось Крапиве. Кожа горела от поцелуев, нечем становилось дышать. И не страх заставлял ее рыбешкой трепыхаться в стальных объятиях, а злость.

– Стань моей! Стань… моей! – просил княжич, захлебываясь ее дыханием. – Я смогу тебя защитить…

Она сомкнула зубы, и в поцелуй вплелся привкус крови. Влас вскрикнул и отстранился, а Крапива, запрокинув голову к безжалостному солнцу, сказала:

– Ты себя защитить не можешь, княжич. – И девушка ядовито усмехнулась. – Княжич… без княжества. Без дружины. Без друзей. Никого-то у тебя не осталось. Ты не защищать меня должен, а умолять о защите. Потому что больше некого.

Что ж, даже без проклятья она могла обжечь. Да, пожалуй, еще и сильнее, чем колдовством.

Крапива сбросила его руки и отошла, а Влас остался. Он лег на землю и вперился взглядом в вышину. Дневное светило раскалило камни, как сковороду в печи, в безоблачном небе кружили смрадные птицы, высматривая жертв. Прячущиеся меж валунов люди казались им лакомой добычей, а Власу думалось, что он и впрямь лежал тут дохлой тушей: слишком слабый, чтобы сражаться, не в силах сбежать. Преданный друзьями. Презираемый врагами. Отвергнутый. Оставалось лишь ждать, пока голодные твари явятся, чтобы выклевать ему глаза. А уж кем те твари будут – смрадными птицами, племенем Иссохшего Дуба или тем, кого зовут Змеем, – не все ли равно? Итог один…

Влас лежал без движения так долго, что мир вокруг превратился в раскаленную белую пелену. Голова отяжелела, в руках не осталось силы. Уж не потому ли безумная затея, что зрела в его голове с самого утра, наконец обрела форму?

Ясно, что приставили к ним сторожей. Ну как пленники предпочтут мучительную смерть от жажды в степи, лишь бы не попасть к Змею? Но ни один из тех, чье бормотание звучало из-за камней, не заметил лазутчика. Шатай будто бы вырос из-под земли и крадучись приблизился к Крапиве.

– Шат…

Он приложил палец к губам и сел с нею рядом.

– Дай, – попросила лекарка.

Сломанное запястье шлях перевязал абы как, и оно грозило срастись криво, и то если повезет. Но Шатай замотал головой. Соломенные волосы его хоть и были длиннее, чем носили срединники, но не прикрывали свежий кровоподтек на подбородке.

– Я тэбя нэ отдам, аэрдын, – сказал он. – Сэгодня я украду тэбя, и наш союз благословят боги. Стрэпэт вождь, но Рожаница стоит выше вождя. Он нэ посмэет пэрэчить ей.

Влас приподнялся на локте и фыркнул:

– Наивный дурак. Твой вождь плевать хотел на законы степи. Он всего лишь хочет спасти собственную шкуру! Если бы ты победил в Круге, племя признало бы тебя. Но ты слабак.

Нарочно ли княжич раззадоривал горячего юнца, было не понять. Но Шатай будто дышать перестал.

– Быть можэт, тэбэ самому стоило встать против вождя? – раздельно произнес он.

– Да уж с меня избитого проку было бы больше, чем с тебя здорового! Вот только твой вождь трус и моего вызова не принял!

– Ты нэ смэешь звать вождя трусом!

– И кто же мне запретит? Уж не ты ли? Он не согласился на честный бой, потому что знал, что ему не победить!

– Идем. – Шатай подскочил, мигом оказался около княжича и вздернул его за плечо. – Идем, – вновь сказал он. – Повторишь свой вызов, и Стрэпэт примэт его! Давно пора казнить тэбя. Аэрдын, будь здэсь!

Но травознайка нахмурилась и засеменила вслед за мужчинами. Шляхи оглядывались на них с интересом: Шатай был белее снега, зато пленник с трудом сдерживал улыбку, и казалось, что не шлях ведет его, а он шляха.