– Я колдовством заставлю тебя.

– Не заставишь. Твой же отец тебя на плаху отправит, он ведьм ой как не любит!

Ведьма опустилась перед ним на колени.

– Не бойся его. Он дозволит мне что угодно. Нам дозволит. – Сняла подвеску, оказавшуюся маленьким туеском, и надела на шею северянина. – Только стань моим. Стань моим и раздели со мной все, что имею!

Девичья грудь высоко вздымалась при каждом вдохе, смоляные пряди стекали по плечам. Есть ли на свете хоть один молодец, что сумел бы отказаться?

Рьяну от наготы Злотки лишь стало дурно.

– Ты мне сестра названая. Неужто этого мало?

Она на миг опустила веки. Коснулась ладонью его щеки и ласково-ласково протянула:

– Я больше жизни люблю тебя, Рьян. Но ты моей любви не желаешь. Так будь ты проклят.

Щеку обожгло, как раскаленным клеймом. Рьян заорал… нет, взревел! Взревел, как дикий зверь. А плечам стало тесно в кафтане. Сломались кости в теле, вывернулась мясом наружу кожа, черная ярость затопила рассудок.

А потом была кровь. На полу, на стенах, на шерсти. Смешались в водоворот крики, грохот ломающегося засова, вой отца, потерявшего дочь. Рьян не сумел бы спастись. Да и не захотел бы. Зверь – другое дело. Это он кинул их общее тело в окно, он упал на утоптанную землю двора и несся по улицам, распугивая горожан, тоже он. Рьян же проснулся лишь много времени спустя, в глухом лесу. Он лежал, свернувшись калачиком, под кучей листьев и ветвей, абсолютно нагой. Только на шее остался странный туесок, принадлежавший покойной сестре.

Рьян по привычке потянулся к подвесу на груди, но отдернул руку. Грамотка так и осталась у Борова, и уж не она ли привела Мала в Чернобор? Когда проклятый мыслил расплатиться ею с Зоркой за услугу, всего меньше его волновало, что слух о ведьме с разрешением на колдовство может дойти до По садника. Нынче же… Он стиснул зубы. Нынче он костьми ляжет, но Военежича к Йаге не подпустит. И пусть уж лучше она до старости будет сидеть в чаще, но зато невредимая.

Когда расступились придавленные снегом елки, пропуская их во двор, уже совсем стемнело. И не с первого раза стучащая зубами девка сумела промолвить:

– Избушка, сделай милость…

Избушка томить не стала – поворотилась еще прежде, чем колдовка договорила. А в дверях уже стояла, кутаясь в шерстяной платок, старая ведьма. Седые космы ее развевались на ветру, очи горели желтым печным огнем, и впервые Рьян подумал, что не просто так старуха назвалась Йаге матерью. Все ж таки лес и на ее судьбу наложил колдовскую тень.

– Матушка!

– Живо в дом, – скомандовала карга. – Оба.

Впустила. И на том спасибо. В избе от жара тяжко дышалось, заслонка печи едва не докрасна раскалилась, но Зорка все одно норовила плотнее запахнуть платок, а морщинистые ладони дрожали.

– С бедой явились, – сразу поняла она. – Сказывайте.

И ведь не укорила, не припомнила былых обид. Одно слово – мать! Наперво невзгоды разгребем, а там разбираться станем. Йага метнулась было к котелку в устье, но остановилась в нерешительности. Зорка же фыркнула:

– Ну что как неродная? Знаешь же, где что. Наливай вара, согреемся.

Травяное зелье и впрямь быстро вернуло силы. Рьян хоть сейчас готов был вскочить и бежать дальше. Собственно, он то и предложил:

– Убираться надо. Посадник едет в Чернобор. Не уймется, пока ведьм не истребит!

Зорка вперила в него внимательный взгляд. Долго глядела, не мигая. В глазах ее, по-старчески бесцветных, сновали искры. Вот как спросит, что же привело Мала в город, как выволочет наружу все секреты проклятого… Но не пожелала, а может, попросту не успела заговорить. Избушка вздрогнула от основания и до крыши, ставни распахнулись сами собой, а залетевшие в тепло снежинки дождем посыпались на пол.

Снаружи стояла кривая тень. Казалось, ноги ее срослись в одну-единственную и ушли в землю, а рук, наоборот, было целое множество. Руки эти ветвями-змеями попытались вползти в окно, но Рьян схватил рогач и вдарил по одной. Тварь завыла на разные голоса, и Йага завыла с ней в унисон.

– Дедушко! – Она вцепилась в ухват. – Это дедушко, ты что?!

– А если и так! – Рьян оружие отдавать не желал, но и ведьма не отпускала, так что он завел за спину одно и другое. – Не он ли нас давеча убить пытался?!

Теперь-то он тоже узнал и сплетенный из голых ветвей лик, и корни, уходящие от ног в мерзлую землю. Дед передвигался с трудом, кряхтел, и хрупкие, прихваченные ледком сучья ломались от каждого его шага. Но все ж дед пришел к избе хозяйки леса…

– Злые люди вошли в чащу, – тяжело пропыхтел он. – Упредить… хотел…

Рьян едва рогач об колено не сломал. Не отправятся они в погоню на ночь глядя, как же! Отправились, да, небось, не так, как он с Йагой, а на лыжах и лошадях да с охотничьими собаками! Уж северянин-то не раз видал, как Мал загоняет добычу. И редко когда добыче случалось уцелеть.

– Так огради нас! – Проклятый перегнулся через подоконник, едва не схватил лесного деда за ветвистую бороду, но не дотянулся. – Ты нас в прошлый раз как врагов встретил, так встреть злых людей так же!

И не понял, отчего старик весь скукожился, а сидящие на его рогатой башке вороны укоризненно каркнули. Йага тронула Рьяна за плечо:

– Зима пришла… У лесной нечисти нет больше власти.

– Ну конечно! Так оно всегда и бывает: как силушкой удалой хвастать, так все горазды, а как враги на пороге, так здоровьем слаб! Трус!

– А ты чаго так разволновался, милай? – Зорка одна, кажется, не беспокоилась. Знай подкидывала в печь дров. – Нас еще никто не поймал да не скрутил. И уж не впервой твой Посадник по ведьмовскую душу явился. Небось, договоримся.

– Не знаете вы его…

Старуха потемнела ликом и ответила вопросом на вопрос:

– А ты, что ли, знаешь?

Рьян осекся. Как мечтал он, что однажды покинет Посадников терем, что перестанет скоморохом перед Малом разгуливать. И вот почти удалось, самая чуточка до свободы оставалась – снять проклятье, да и то уже не шибко беспокоило. А Мал его отыскал. И если б за побег простил, то за дочь кожу с него живого сдерет.

– А я знаю, – тихо сказал Рьян.

Он уверенно приблизился к ведьме и вдруг опустился пред ней на колени. Невиданная честь от сына конунга! Лишь однажды стоял он на коленях, пред дочерью этой самой ведьмы. И боле кланяться никому не собирается.

– Матушка Зорка! – Он почти коснулся челом ступней в вязаных копытцах. – Я люблю твою дочь больше жизни.

Йага пискнула позади, и Рьяну стоило усилий не обернуться на нее.

– Так дозволь мне это доказать. Возьми Йагу и бегите. А я, как сумею, задержу погоню.

Колдовка после такой речи в стороне не осталась.

– Вот еще! – возмутилась она. – Опять за меня решать вздумал?

И не покориться ей было невозможно, потому что звериный взгляд, густые волосы цвета дубового корня, каждый жест ее дурманили Рьяна похлеще хмельного вина. Потому он глядел только на Зорку. Обернется – и уже не посмеет перечить.

– Ты старше и разумнее. Ты понимаешь, что всем не спастись. А Мал, если повезет, насытится только моей кровью. Силком тащи Йагу, заколдуй, что угодно сделай, только уведи!

– Да ты вконец ополоумел! – закричала девица.

Рьян не смотрел на нее, так что она вцепилась в его плечо и силой заставила повернуться. На впившихся в телогрею пальцах проступили черные когти.

– Матушка, скажи ему!

Но Зорка отчего-то медлила, и тогда Йага тоже упала пред нею на колени, рука к руке с северянином, и отчеканила:

– Прости беспутную дочь, что прошу у тебя не разрешения, а благословения. Но этого человека я назвала своим мужем в день Привечания Мороза. Отныне мы единое целое, и если погибнет он, погибну и я. Таково мое слово.

Никто не шелохнулся, когда лесной дед доложил:

– Злые люди близко, хозяйка… У них железо…

А Зорка вдруг усмехнулась, показывая шатающийся пенек зуба. Она опустила ладони на темя одному и второму.