Курносый заметил произошедшее первым и завизжал. Но дым криком не остановишь. Он петлей захлестнул старшему шею, походя тронул курносого. Веснушчатый, лежавший подле ведьмы на траве, и вовсе захлебнулся колдовством. Мальчишки закашлялись, пытаясь отмахнуться от ворожбы, но та липла к ним вязкой осенней грязью.

У старшего сразу вылезли чирья по всей самодовольной роже. Здоровенные и воспаленные, они покрыли щеки сплошной коркой так, что родная мать не узнает. Младшего проклятье одарило ячменем на обоих глазах. Веснушчатый же, едва не убивший жабенка, зарос густыми волосами, на зависть любой девке. Вот только зарос целиком, вместе с руками, шеей и лицом.

– Ведьма! Ведьма!

Троица бросилась бежать. Благо хоть своих не бросали: когда младший, почти ничего не видевший через заплывшие щелочки глаз, падал, ему помогали подняться. Иванька вытер рукавом кровь из носа, посадив пятно на рубашку, и плюнул им вослед.

– Так-то! – буркнул он, стараясь не смотреть на дочь леса: все-таки сам тоже знатно испугался.

– Так, – согласилась Йага.

Она собой была недовольна. Не сумела мирно договориться, призвала ворожбу ради неправого дела. Кого прокляла, главное? Детей несмышленых… Эх! Однако жабенок уцелел. Ведьма бережно взяла его в чашечку ладоней, поцеловала и выпустила в воду. Дело она, конечно, сотворила неправое, но что, если иной раз только так и можно воззвать к чужой человечности? Пусть уж лучше ее злой ведьмой считают, раз так.

– Дай суму.

Иванька сцепил зубы и послушался. Его тоже подмывало припустить в Чернобор, но коли уж кого-то полюбил, так люби со всеми недостатками. Вместе с черным колдовством и страшными птичьими пальцами. Он подал вещи и сел рядом: будь что будет.

Девки в Черноборе, как и во многих других селах, обыкновенно гадали на зеркалах. Ставили свечу, шептали запретные слова и ждали, кто мелькнет в таинственной темноте. Мало кто из них знал, что прежде, когда зеркал знать не знали, гляделись в воду. Гладкая поверхность открывала тайны ничуть не хуже, однако и утаскивали любопытных несмышлех в Безлюдье тоже куда чаще. Йага Безлюдья не боялась, как и темноту. А гадать умела получше многих. Не было у нее только верных подруг, что сидели бы рядышком, затаив дыхание. Впрочем, одна подруга у лесовки имелась. И не белка или трясинница, а почти что самая настоящая девка. Уж она поможет. Кто, если не она?

Лесовка достала из сумы два огарка свечи и осторожно затеплила фитили. Ветра под холмом не было, и пламя держалось гордо и спокойно. Добро́. Присев на колени у воды, поставила свечи справа и слева. Склонилась к заводи и провела по поверхности ладонью, словно блюдце протирая. И – вот диво! – рябь унялась, хоть мелкий противный дождик никуда не делся. Следом из сумы вытащила наливное яблочко. Иванька вопросы задавать опасался, только глядел круглыми от восторга и страха глазами, да все ближе сам клонился к ручью.

– Ну здравствуй, подруженька. Здравствуй, милая. Слышишь ли меня?

Подруженька жила далеко-далеко, в чужом лесу. Да и забот ей хватало: утопниц пересчитать, лягушек на зиму спать уложить, мужа, опять же, построить. Но водица текла всюду, и подземные токи несли зов в далекие дали. Быть может, и до хозяйки озера докричаться получится.

Тучи теснились все ниже, отчего дневной свет сгущался в сумерки. А может, Иваньке то просто показалось, однако он мог матерью поклясться, что огоньки на свечах стали ярче и словно бы не желтым теплым светом горели, а болотной зеленцой.

Йага опустила угощение в воду. Яблоко величаво сделало круг и камнем ушло на дно, словно дернул его кто-то.

– Катись, катись, яблочко! Покажи мне подруженьку! Отзовись, милая. Некого мне больше спрашивать. Водица всюду течет, все видит, все знает. И ты знаешь. Так расскажи!

Иванька старался ни звука не издать, аж губу закусил. Ему казалось, что водная гладь закаменела, а мелкая морось превратилась в грохочущий ливень. Но это, конечно же, показалось. Иначе стена дождя не только загасила бы светцы, но и до нитки промочила бы их с ведовицей. Вода в заводи почернела, и отражение огоньков в ней стало особенно четким. И, вот уж точно, огоньки те стали зелеными, а потом и вовсе заплясали.

– Глаза… – почти беззвучно шевельнул Иванька губами.

И верно, зеленые искры в ручье встали рядышком. Словно кто-то глядел из глубины. И глаза те завораживали, как колдовские болотные огни. Маленький лоточник потянулся к ним… А навстречу из глубины вынырнул силуэт, навроде как человеческий. Весь черный, и только глаза сверкают зеленью.

– Вижу, ведьма, ты мне жертву привела! – произнес он, хватая Иваньку.

Мальчишка заорал. Йага же и не подумала испугаться, замахала руками на страшное существо, да еще и выговорила ему:

– Ну что ты как дите?! Нашел с кем шутить! Ты мне мальчонку мало заикой не сделал!

Нечисть покорно выпустила лоточника.

– Ничего, небось, не сделал бы. Гляди, какой норовистый!

Иванька и впрямь оказался не из робких: подхватил палку, оставленную троицей на берегу, и собирался ею приложить тварь из ручья.

– Ну все, все, вояка! Не трону.

Прежде чем положить оружие, Иванька вопросительно глянул на ведьму, и та подтвердила:

– Не тронет.

Тогда только лоточник послушался и сел ждать, что будет дальше. А дальше темная тварь вытащила откуда-то жертвенное яблоко и надкусила.

– Мне бы Ивушку, – вежливо попросила Йага. – Не серчай, хозяин озерный. Не тебя звала.

Хозяин фыркнул:

– Ну еще бы! Эх, бабы…

И стек в воду кляксой. Но клякса не растворилась, а вновь мигнула зеленью, сгустилась в силуэт – и вот уже поднялась из воды девка. Таких в Черноборе красавицами не считали: тощая, светлокожая. И волосы – зеленые, точно ряской облитые. Рядом с Йагой, загорелой, полной жизни, мягкой и горячей, она была мавкою. А впрочем, кем еще могла быть девица из ручья?

– Здравствуй, – тепло улыбнулась ей лесовка.

– Здравствуй, подруженька, – ответила зеленоволосая. – Что за беда тебя привела?

Йага погрустнела.

– И правда беда, – призналась она. – Вода везде бывает, все ведает. А ты лучше прочих ее слышишь. Помоги мне, Ивушка! Дозволь спросить у водицы, не видала ли она… того, кто мне дорог.

Мавка прищурилась:

– Никак влюбилась?

Ожидая ответа, Иванька ажно весь напрягся. Но Йага сказала честно:

– Того пока не ведаю. Но спросить хотела о другом… человеке.

Мавка препираться не стала.

– Что ж, спрашивай.

Йага оперлась ладонями о берег и погрузила голову под воду. Время замерло. Замер дождь где-то далеко-далеко, замер маленький лоточник. Не стало звуков города, звона ручья и даже дыхание словно остановилось. Дочь леса видела перед собою сплошь черноту, из которой предстояло выловить что-то очень важное.

– Матушка…

Вязкая чернота неохотно расставалась с секретами. Она запугивала, щелкала клыками над ухом, гнала прочь. Но ведьма убираться не желала.

– Матушка! – позвала она вдругорядь.

И чернота сдалась. Сначала в ней зажглись желтые звериные глаза. Йага наперво решила, что это отражение, но ошиблась. Глаза были выше. И тот, на чьем лике они сияли, лишь немногим походил на дочь леса. Да и то поди пойми, чем именно? Жестами ли, плавными и тягучими, поворотом головы, хитрым взглядом?

Потом проступила комнатушка. Простая, но чистая спаленка, мягкая перина и силуэт женщины, распластавшейся на ней. Женщина извивалась от наслаждения, а человек… нет, не человек. Тот, кто лишь притворялся человеком. Он ласкал и нашептывал слова, от которых женщина пьянела.

– Огонек! Огонек!

Женщина видела над собою кого-то другого. Кого-то, кого звала Огоньком, любимого и знакомого. Женщина не ведала, что за существо одаривает ее своим семенем. Йага кинулась к ним – разнять. «Это не он!» – хотела закричать она. Вздрогнула… и оказалась совсем в другом месте.

Мужчина стоял на коленях подле дуба, который Йага знала сызмальства. Волосы его были цвета рыжих осенних листьев, редкого для здешних мест цвета, темя касалось выступающих из земли корней, а по щекам текли слезы.