Чужак поселился в лесу, не спросившись и не изволив поклониться деревенскому старосте. Словно зверь дикий: шел-шел да и сел, выбрав местечко для житья. Местечко, правду молвить, было и даром никому не надо – гиблое, топкое… Одно слово – болото. Ночами от стоялой воды поднималась пахучая дымка, зверье, обитавшее поблизости, норовило ужалить али укусить. Гадюки, пауки, птицы-падальщики обитали там до того, как объявился чужак. А люди, хоть и любили разжиться клюквой да морошкой, обходили стороной. Но пришельца все одно невзлюбили. А за что его любить? Никому не доложился, ни с кем не знался. Выходил раз или два к домам разжиться пищей и чем-нито по хозяйству. Еще и платил, поганец, серебром, а раз даже золотую монету приволок, не постеснялся. И все ждал, пока мясник отсчитает меди на сдачу. Немудрено, что парочка местных собралась безымянного чужака навестить. Проверить, не жмут ли ему монеты карман, да рассказать, как принято дела делать в этих краях. Вернулись парни нескоро, хмурые да разукрашенные синяками. А отчего так, не сознались. Но чужака больше не трогали. Пусть ему! Так и повелось, что любить пришельца никто не любил, но и не гнали. Минул месяц-другой, и пообвыклись. И все бы шло своим чередом, стало бы в Клюквинках со временем на одного бобыля больше, но любопытные девки – это вам не бабки старые, которым достанет на скамье под липами обсудить деревенские сплетни. Им, что детям, надобно самим на все поглядеть. Вот и собрались девицы пугливой стайкой якобы по грибы, а сами все сильнее забирали к топям. Со всеми вместе пошла и Залавушка. Сестрица ее меньшая, Алия, тоже страсть как просилась поглядеть, да разве за старшими угонишься?

Словом, прокрались девицы к времянке, что поставил себе чужак. Стали ждать. А сторожка ровно и нежилая: ни огонька, ни звука. Так и стояли они, пихая одна другую локтями да хихикая, покуда позади не раздался ядовитый голос:

– Потеряли что, девицы? Не помочь ли поискать?

Девки завизжали и кинулись врассыпную. Со всеми вместе и Залавушка, да не свезло: оступилась, упала, запачкавшись болотной грязью, да малость повредила ногу об острый сук. А подружки что? Свои бы ноги унести! Так и разбежались…

Чужак перво-наперво показался не человеком, чудищем болотным. Замаранный золою, ссутулившийся, хмурый. Не человечье лицо, харю звериную углядела Залавушка! Но даже вскрикнуть не сумела – голос со страху отнялся. Она лишь подцепила да прижала к груди оброненную корзинку, так и не заполненную грибами. А чужак постоял маленько, ожидая, пока девка поднимется и припустит вослед за подругами. Не дождался, вздохнул и вышел из тени. Тогда только Залава поверила, что не сила нечистая по ее душу явилась. Всего-то обычный человек, уставший да давненько в баньке не парившийся.

– Ну, чего разлеглась? – спросил он неприязненно.

А Залава возьми да ответь:

– Грибы вот собирала… Утомилась. Отдохнуть…

Тогда стало ясно, что чужак мог улыбаться. Не шибко умело, так, словно позабыл, как оно делается. И Залава неловко улыбнулась в ответ. Болотник вздохнул, подал руку:

– До сторожки хоть дохромаешь? Руду тебе замкнем.

Боги сразу нипочем не сознаются, что вот она – судьба твоя. Им больше по нраву, чтобы люди друг к дружке присматривались, чтобы беседы беседовали и железные сапоги стаптывали. Но стоило девице вложить свою руку в протянутую ладонь, как сердечко замерло. Он!

– Меня Залавой величают. А тебя как звать, добрый хозяин?

Тот криво усмехнулся краем рта и задумался. Не иначе на месте сочинял себе имя. Наконец молвил:

– Зови Аиром.

Дом оказался под стать хозяину. Холодный, грязный, неуютный. Пустой. Не жилье – берлога. Только куль тряпья в углу брошен, навроде кровать, и грубо сколоченный стол с шаткой лавкой. Видно, великим мастеровым болотник не был.

– Что морщишься? Не посадниковы хоромы, да, – фыркнул он.

Залава бездумно ответила:

– Я знать не знаю, какие у него хоромы…

А Аир хохотнул:

– Садись, что ли.

Тут бы девке встрепенуться, докумекать, что не дело с мужиком-то один на один оставаться, но отчего-то она и приказа послушалась, и упорствовать не стала, когда хозяин приподнял подол ее сарафана и промыл рану чистой водой из бурдюка. А когда Аир вскинул на нее взгляд, потухший и холодный, сердце и вовсе сжалось от жалости.

– Отчего тебя в деревне не любят?

Мужчина передернул плечами:

– Толку мне с той любви.

– Как же… Одиноко без нее.

Аир пробормотал:

– Одиноко что так, что эдак.

И больше ничего не сказал. Залава чаяла подступиться к нелюдиму, спрашивала, откуда тот родом и что привело его в Клюквинки, но тот знай указывал на дверь. Когда же стало ясно, что со знакомцем каши не сваришь, девка направилась к выходу. Но напоследок спросила:

– Я еще приду. Можно?

– Нельзя.

Залава улыбнулась:

– Я все равно приду.

Аир дождался, пока девка притворит низенькую дверцу, и тогда только тоже растянул губы в улыбке.

Так и повелось. Девка ходила будто бы в лес, но всякий раз оказывалась на болоте. И то тканый коврик с собой приволочет, то свежий, только из печи, хлеб, то вышитый рушник. Глядь – уже и не времянка вовсе в топях стоит, а навроде как жилой дом. Ей и прибраться было в радость, и сготовить что-нито. Аир все больше сидел в углу, супил густые брови и читал. Немногое он принес с собою из тех краев, что покинул, одежу и ту не захватил, только денег и книги. И последние берег как коршун. На третьи или четвертые гости Залава заметила, что вовсе хозяин и не читает, а следит за нею поверх страниц. И на другой раз, собираясь к Аиру, она украдкой накраснила губы и щеки.

Аир был учен грамоте, знал счет и объяснял, что ледяная речка Ключинка прокладывает себе путь за леса и холмы, становится широка, насколько хватает глаз, и впадает в Большую воду. А по той воде ходят корабли с товарами из дальних земель, и те, кто владеет такими кораблями, иной раз бывают богаче самого посадника. Залава слушала и вздыхала:

– Это ж можно весь мир поглядеть с такого корабля!

А Аир хмуро отвечал:

– Нет. Хозяева таких кораблей обыкновенно дальше своего борта не видят…

Так тянулись дни, шли недели, скоро промчались и месяцы. Залавушка все чаще сбегала в лес, и родичи, знамо, стали замечать. Уж и пытали ее, и бранили, и запирать пробовали – без толку.

Во враках обыкновенно дело просто разрешается: выйдет добрый молодец к отцу и матери зазнобушки, поклонится да скажет, мол, без любимой не уйду. Но враки на то и враки, чтобы врать. На деле же строгий Залавушкин отец и слышать не желал о чужаке, да и сам Аир оказался на диво упрям.

– Я со своим-то отцом не сладил, – сказал как-то он, – твоему и подавно кланяться не стану.

И так от этих слов Залавушка распереживалась, что захворала и много дней не ходила в чащу. Волей-неволей пришлось болотному жителю самому тащиться к людям. Он, упрямец, и время выбрал недоброе – после заката, и пройти постарался так, чтобы никто не приметил. Когда же стал скрестись в ставни и тихонько звать, меньшая Залавушкина сестрица, Алия, и вовсе расплакалась, приняв его за нечистика.

Насилу уняв малютку, Залава выскочила во двор.

– Тише, тише! – взмолилась она. – Не то отец услышит!

– И что? – фыркнул Аир. – Убьет?

– Что ты! Что ты! – испугалась Залава. – Не попусти небесные пряхи!

А Аир знай лезет целоваться – истосковался. Оно и девка не против: прильнула к груди друга любезного, вдохнула привычный плесневелый дух болот.

– Зачем пришел? Еще увидят…

– И что с того?

– Батюшка осерчает, – вздохнула девица.

Аир пропустил меж пальцев смоляные пряди. Зазнобушка выскочила к нему простоволосая, в одной рубашонке. Не осталось боле меж ними стыда.