В Роусделе было значительно тише. Приемная комиссия вот‑вот должна была начать свою работу, но сейчас Женевьев шла по пустынным коридорам на собеседование. Формальное, насколько она поняла. Ажиотажа здесь не было и у преподавателей, потому что доход оставлял желать лучшего. Разумеется, она могла не работать. Совсем. Потому что ее магии ей хватало с излишком и хватило бы на целый роскошный особняк с парком, на его содержание, на слуг. Она могла бы даже открыть здесь детский приют и заниматься им, как занималась в Даррании. Содержать и детей, и воспитателей, и все равно у нее бы еще оставалось. Или же просто жить для себя и ни о чем не думать – артефакт Ярда, переливающий ее (и не только ее) магию в накопители, позволял сделать так, что никого из них нельзя отследить по магии. Вот только богатая меценатка, способная сразу купить себе особняк, к тому же без мужа, явно вызвала бы много вопросов. Ну а просто ничего не делать… это было не для нее. При мысли о том, что она будет просыпаться, бродить по городу, есть, спать, читать книги, у Женевьев что‑то внутри надламывалось. Она отчаянно хотела быть полезной этому миру, хоть и не знала, как. Гибель родных выбила почву у нее из‑под ног, и Соня сегодня в резкой форме напомнила ей об этом. Насколько она сейчас… сама не своя.

Несмотря на то, что рядом с ней Ярд, который ее любит и готов на все. Несмотря на то, что ей удалось избежать кошмарной участи Драконовых и еще более кошмарной – своей семьи. Иногда она думала, что лучше бы ей было находиться рядом с ними в тот момент: возможно, она смогла бы помочь, защитить… но потом она понимала, что нет, не смогла бы. Если уж отец не смог… И тогда приходила апатия.

Женевьев пыталась с ней бороться с переменным успехом. Она заставляла себя вставать, что‑то делать, встречаться с учениками, помогать им разобраться в сложностях домашних заданий или подготовке к экзаменам, но, когда они уходили, возвращалась пустота.

То же самое было и с Ярдом. Когда они разговаривали, когда он ее обнимал или целовал, она говорила то, что от нее ждут. Делала то, что от нее ждут, и даже чувствовала себя живой. Но потом…

– Добрый день, – навстречу ей поднялась секретарь кафедры, молодая девушка в скромном светло‑зеленом платье. – Вы Аннелия Лутц, верно? Вас уже ждут. Я сейчас доложу…

– Нет, не надо, – Женевьев внезапно почувствовала, как сердце провалилось куда‑то в пятки и оттуда заколотилось с такой силой, что ей стало нечем дышать. Ладони вспотели, голова закружилась, а мир втиснулся в маленькую точку ее самоощущения, грозящего разлететься на части, – не надо, я передумала. Простите.

Она пролетела по коридорам под грохот собственного сердца и шагов. Перед глазами стояло растерянное лицо девушки‑секретаря, а собственное бессилие, собственное отчаяние казались никчемными, мелкими, унизительными. Никогда раньше она не вела себя так, никогда раньше она не поступила бы так! Все, за что она бралась, Женевьев доводила до конца, она всегда несла ответственность за свои слова.

Всегда, но только не сегодня.

Оказавшись за пределами академии, она бросилась к одной из портальных точек. Но, вопреки логике, выбрала перемещение не поближе к своему дому, а к дому Ярда. Впрочем, до его квартиры она тоже не добежала. Ее накрыло темнотой и страхом, дрожью в руках и слабостью ног в переулке между домами, на выходе из портала.

Женевьев сползла по стене вниз и сжалась в комок прямо на грязной брусчатке.

Раньше ей не доводилось такого испытывать, поэтому она на какое‑то время утратила связь с реальностью. В себя пришла от резкого голоса:

– Тэри, а ну поднимайтесь!

От резкости голоса Женевьев сначала вздрогнула, и только потом вскинула голову. Над ней возвышался пузатый страж порядка, глядевший на нее так, будто она испортила ему карьеру или и того похуже.

– Мне просто стало плохо, – сказала она, опираясь о стену и поднимаясь. Но ноги не держали, и Женевьев пошатнулась.

– Плохо, – процедил страж. – Пить меньше надо, особенно посреди дня! Вы пойдете со мной.

– Я не пила, – резко вскинулась Женевьев, невольно наградив стража взглядом, к которым привыкла с детства. Ему это не понравилось, и он больно схватил ее за руку.

– Я сказал, вы пойдете со мной. Не нарывайтесь на неприятности, тэри!

От шока Женевьев даже на мгновение лишилась дара речи, потому что раньше с ней никто так не разговаривал. И уж точно никто так на нее не смотрел, как будто она и впрямь напилась посреди дня и творила нечто непристойное. Пока она пыталась прийти в себя, страж уже потащил ее по улице, и все на них оглядывались. Позорище‑то какое!

– Отпустите, – холодно произнесла она. – Я могу идти сама.

– Да я уж вижу, что можете, – неприятно хохотнул тот. – Топайте рядом, тэри, пока я добрый. А то можете оказаться в наручниках за нарушение городского порядка.

С Женевьев Анадоррской такого не могло случиться. С Аннелией Лутц – вполне. Сердце все еще бешено колотилось, а перед глазами то и дело темнело, но Женевьев переставляла ноги на каком‑то чистом упрямстве. Не хватало еще рухнуть прямо на брусчатку второй раз, чтобы дать этому драху преимущество!

Раньше в ее лексиконе не было таких слов, равно как и в мыслях, но раньше было раньше. От мужчины неприятно пахло: потом, перегаром и каким‑то дешевым куревом, и ее, вдобавок ко всему, еще и затошнило. К счастью, идти оказалось недалеко, и спустя пару поворотов страж втолкнул ее в участок, располагавшийся на первом этаже неприметного темно‑серого здания с облезшим от дождя и времени фасадом.

– Оформи эту пьянчужку. – Ее грубо подтолкнули к стойке, за которой сидел страж, внешне являющий полную противоположность тому, что ее сюда притащил. Тощий, высокий и благоухающий каким‑то одеколоном, резкий запах которого перебивал все остальные запахи в приемном отделении участка. Помимо них троих здесь никого не было, но Женевьев примерно представляла как здесь могло пахнуть. Темные въевшиеся в очень давно покрашенные деревянные доски пола пятна явно намекали на то, что здесь кого‑то стошнило не раз и не два. Помещение было тесным, плохо проветриваемым, так что оставалось только благодарить этого любителя одеколона за то, что в нос бьет он, а не местная симфония ароматов.

– Не забудь снять магический слепок, – махнул рукой толстяк, скрываясь за дверью, за которой виднелся длинный, узкий как кишка коридор.

Магический слепок? Нет. Нет, ей нельзя делать магический слепок!

– Послушайте, это какое‑то недоразумение, – произнесла она, когда тощий и оказавшийся еще более высоким, чем она представляла, страж, поднялся и шагнул к ней. – Я не пила, мне стало плохо от жары, я сказала об этом вашему…

– Разумеется, разумеется, – тот перебил ее без эмоций. – Как же иначе, садитесь вот сюда, тэри, а то у меня скоро обед. И мне бы очень не хотелось его пропустить, потому что когда я пропускаю обед, я становлюсь очень злым.

Стражи порядка носили одинаковую форму, темно‑серую, с отливом в синеву, но мундир, болтавшийся на плечах этого мужчины явно не чистили так давно, что его можно было поставить, и он бы стоял сам по себе. Как и брюки, наверняка. Женевьев поморщилась. При одной только мысли о том, что надо сесть на перепачканный непонятно чем стул, придвинутый к заляпанному не то ранхом, не то джмергом, не то какой‑то выпивкой столу, на который уже успели присохнуть крошки и пыль, ее передернуло. Но ужаснее всего было то, что магический слепок снимается не через накопитель, он делается напрямую. А это может выдать их всех!

Прежде чем ее накрыло очередной волной паники, за спиной раздался знакомый голос:

– Вот ты где!

Обернувшись, Женевьев увидела Ярда. Он вошел в участок и сразу направился к стойке.

– Вы кто? – тут же подобрался страж.

– Ее муж, разумеется, кто же еще. – Лорхорн шагнул к стражу вплотную. – Сколько тебе раз говорить, не выходи из дома без меня. Она не совсем в себе, если вы понимаете.

– Да? – прищурился страж. – А выглядит вполне нормальной.