Нет. Я не хочу, чтобы они видели подобный исход, если он случится.

Можно ли отложить запрос?

[Запрос может быть активирован в любое время]

[Код доступа сохранён в памяти Системы]

[Повторная идентификация не требуется]

Я мысленно смахнул окно. Буквы растворились, их как не бывало.

— Ты в порядке? Что-то ты резко задумчивым стал, — мать подалась вперёд.

— Да, всё нормально, — я убрал листок с кодом в карман. — Просто слишком много информации за один день.

— Ладно… — она явно не поверила. — Ты знаешь, для чего этот код?

Я помотал головой.

Это, конечно, была ложь. Но Система ясно дала понять ещё в самом начале: Громов заложил в неё условие конфиденциальности. Никому не рассказывать. Я сдержу это слово. Даже если это означает врать близким людям.

Паршивое чувство на самом деле. Но необходимое.

— Нет, — сказал я. — Скорее всего, это как-то связано с Печатью Пустоты.

— Вероятно, — мать задумалась. Она машинально взяла вилку и принялась водить ею по тарелке, рисуя невидимые узоры. — Но это же магическая составляющая, а код — цифровая. Странная комбинация. Даже несовместимая, я бы сказала.

Несовместимая, если бы не проводник в виде Системы.

— Да и вообще этот код мог значить что угодно. И за столько лет он мог утратить свою важность, — подал голос отец.

Мать посмотрела на него. Потом на меня. Кивнула, соглашаясь. Она видела несостыковку. Магия и цифры обычно не пересекаются.

Но Система в моей голове — это и есть главное исключение. Цифровая оболочка для магической сути. Гениальное решение, до которого за триста лет никто больше не додумался. А мне и вовсе велено молчать.

И сейчас двое учёных, видя очередную загадку от Громова, даже не больно-то хотели в ней разбираться. Создавалось такое впечатление, что они устали от количества этих загадок. И я их прекрасно понимал.

Только в моём случае от их решения зависела не только моя жизнь. Громов (или кто-то другой, кто создал её) вложил в Систему нечто большее. То, что должно помочь победить в этой войне.

Официант подошёл, забрал пустые тарелки и предложил нам десерт. Мать заказала тирамису, отец отказался, а я просто взял кофе с молоком.

— Кстати, — отец сменил тему. Видимо, почувствовал, что я тоже не хочу углубляться в загадку кода. А самое главное, что требовалось, родители сделали и передали его мне. — По поводу Печати Пустоты и стабилизации энергии хаоса. Думаю, мы близки к разгадке.

— Насколько близки? — чуть прищурился я.

А то знаю, что у учёных «мы близки» может означать ещё не одно десятилетие исследований.

— Благодаря образцам, которые ты предоставил, и всем сведениям, которых не было даже у нас — участников проекта — мы сейчас продвинулись существенно. Где-то наполовину, если судить по общему объёму задачи.

— А оставшаяся половина?

— Не могу точно сказать, сколько займёт, — помотал головой отец. — Может, три месяца, может, год. Но если всё получится — угроза обращения будет нейтрализована полностью. Мы это понимаем, поэтому сутками торчим в лаборатории. Сегодня вот выбрались, потому что…

Он запнулся. Мать положила свою ладонь на его руку.

— Потому что мы очень хотели пообщаться с тобой не только о работе, — закончила она за него. И печально усмехнулась: — Хотя в итоге всё к этому и свелось.

— Когда всё закончится, — сказал я, — у нас будет время поговорить о чём угодно. И сколько угодно.

Я улыбнулся. Сам удивился тому, насколько легко это далось. Родители ответили тем же.

Остаток вечера прошёл спокойно. Мы доели ужин, поговорили ещё немного. Ни о чём важном, что мне тоже понравилось.

Я слушал. Это было непривычно — видеть родителей не как учёных, не как участников проекта, не как людей, которые испортили мне детство. А просто как… людей. Со своими привычками, со своими маленькими историями, со своим неловким юмором.

Обычный вечер. И мне хотелось, чтобы он длился дольше. Но часы показывали десять, и пора было возвращаться.

Мать попросила счёт. Отец попытался заплатить, она не дала — короткая, почти комичная перепалка, в которой я не участвовал, но наблюдал с удивлением. Они что, всегда так? Или это тоже часть новой реальности?

В итоге заплатила мать. Отец пробурчал что-то про эмансипацию, она отмахнулась.

Я вышел из ресторана. Родители на своей машине. Мать обняла меня на прощание. Отец пожал руку.

Служебная машина стояла у входа. Дружинин сидел на переднем сиденье и листал что-то на планшете. Как обычно, я сел сзади.

Наш водитель тронулся. Поехали мы обратно в академию.

— Как прошло? — поинтересовался Дружинин, не поворачиваясь.

— На удивление хорошо, — улыбнулся я. — Мне даже начинает казаться, что я обрёл семью.

Дружинин промолчал. Но я заметил, как он еле заметно кивнул.

Захотелось сменить тему, поэтому я спросил:

— Андрей Валентинович, а как там Илья?

Дружинин закрыл планшет и откинулся на сиденье. Обычно он не любил обсуждать личное. Но тем не менее, на вопросы всегда отвечал.

— Прекрасно. Он в отряде моего старого друга, тот за ним присматривает. Пока даже обошлось без серьёзных травм. Военное положение сняли, но он всё равно упёрся — хочет продолжать. Типичный Дружинин, — куратор усмехнулся. — Яблоко от яблони, как говорится.

— Это хорошо. Значит, у парня и характер есть.

— Характера хоть отбавляй. Было бы столько же здравого смысла!

Я усмехнулся. Знакомая интонация. Обо мне тоже часто говорили в подобном ключе.

— Думаю устроить его в Академию Петра Великого, — продолжил Дружинин. — Подготовку он уже прошёл, хоть и не официально. Связи позволяют это решить. Лучшая академия страны — лучшие шансы выжить.

— А он сам-то хочет?

Дружинин потёр подбородок.

— Хочет учиться со своей наставницей, — признался он нехотя. — И она точно не подходит под критерии лучшей академии страны.

Помню, что он узнал: её отчислили ещё до выпуска. С таким делом в Академию Петра Великого даже влияние всего ФСМБ не поможет устроить.

— А что будет, если Илья будет учиться с ней в другой академии? Вы же можете это организовать?

— Могу, это куда проще. Но престиж уже не тот. Академия Петра Великого — это контакты, связи, уровень подготовки, который не даёт ни одна другая академия.

— Какая разница, если он будет счастлив? — я пожал плечами. — Практику всё равно организуете ему вы отдельно. Как надо. А контакты и связи он тоже получит через вас. Вы же подполковник ФСМБ, а не библиотекарь.

Дружинин повернулся ко мне и посмотрел с непривычным выражением. Как будто заново пересчитывал расклад. Взвешивал мои слова, прикидывал, есть ли в них логика, которую он сам не увидел.

— Хм. Логика в этом есть, — ответил он после небольшой паузы. — Но мне всё равно не нравится этот вариант. Я хочу максимально увеличить шансы своего сына выжить в этой войне с разломами. А это — Академия Петра Великого, а никакая другая. Там его научат выживать. А не просто колдовать.

— Вам виднее, — кивнул я.

Не моё дело давить. Я сказал, что думаю. Решение за ним.

Дружинин вернулся к планшету. Но я видел, что он не читает, а просто смотрит на экран, думая о чём-то своём. Разговор закончился, но что-то подсказывало мне, что он ещё подумает над моими словами.

За окном мелькали огни. Москва постепенно оживала. Витрины кафе светились, на улицах появились пешеходы. Ещё три дня назад здесь было пусто и мрачно, а сейчас люди снова начали выходить из домов, гуляли, смеялись.

Где-то играла музыка — кажется, из открытого окна. Кто-то выгуливал собаку. Пара целовалась на скамейке у фонаря.

Обычная жизнь, ради которой мы и воюем. Приятно за ней наблюдать.

У академии стояло множество автобусов. Штук десять, не меньше. Из них выгружались студенты — с сумками, рюкзаками, чемоданами. Один парень и вовсе тащил аквариум с рыбкой.

Эвакуированные возвращались. И это было, наверное, самое приятное зрелище за весь день.