Это был мой старый знакомый, капитан Генрих фон Клауц, начальник тайной полиции Пруссии. Мы не виделись уже почти год, но общение наше всегда носило характер взаимного профессионального уважения. Уж очень бодро и с задоринкой он меня вербовал… А теперь смотрел снизу вверх.

— Рад видеть тебя, Генрих, — я пожал его сухую, крепкую руку. — Вижу, за порядком ты следишь всё так же ревностно. Все по высшему разряду, разве что красной дорожки не хватает…

— Так и ты, Итон, не царская особа — заулыбался глава тайной полиции. Его английский был совершенен, даже не чувствовалось акцента.

Мы отошли чуть в сторону, пока Муравьев и остальные занимались формальностями с встречающей делегацией.

— Кайзер в восторге от новостей из России, — вполголоса произнес фон Клауц. — Наше совестная работа по царским авуарам произвела на него глубокое впечатление. Посол в своих депешах превозносит ваше влияние на Его Величество. Опять же летающая машина…

— Надеюсь, этот восторг конвертируется в конкретные соглашения, — коротко произнес я.

— О, в этом не сомневайся! Кайзер ждет демонстрационного полета. После него в дворце состоится торжественный прием. Все предварительные пожелания по закупкам уже прошли через соответствующие ведомства и одобрены лично Его Величеством. Германия готова к сделке. Вы привезли чертежи Авиона и моторы?

— Да. Но сначала сделки по заводам

— Я это понимаю.

Мы еще раз пожали руки, разошлись к делегациям.

Я обернулся к Второву и Полякову, которые уже нетерпеливо переминались за моей спиной.

— Господа, запомните вон того господина, — я кивнул в сторону фон Клауца. — Это начальник тайной полиции Пруссии. Местный серый кардинал. Мы с ним обо всем договорились, нам дали зеленый свет.

— Немецкий семафор? — заулыбался Второв

— Именно он. Сделка по Цейсу одобрена, по Сименсу тоже. Торгуйтесь жестко, но подпишите все нужные документы.

Магнаты синхронно кивнули, и в их глазах вспыхнул тот азарт, который предвещал тяжелые времена для немецких промышленников.

Демонстрационный полет был назначен на следующее утро. Местом действия выбрали Темпельхофское поле — огромное плато, которое в будущем станет знаменитым аэропортом, а пока служило плацем для берлинского гарнизона. К десяти утра трибуны были забиты до отказа. В центре, под роскошным балдахином, расположился кайзер Вильгельм II с супругой и многочисленным семейством. Кайзер, облаченный в мундир гусарского полка, то и дело поглядывал в бинокль на наши «Авионы».

Я решил, что в этот раз за штурвал сяду лично. Кованько и Адер пытались протестовать, ссылаясь на свой опыт. Который превосходил мой ровно на один полет. Но я был непреклонен. Чтобы по-настоящему поразить Вильгельма — человека, влюбленного в технику и величие, — нужно было показать, что я не боюсь управлять самолетом.

Но я не был бы собой, если бы не придумал небольшой «спецэффект». Я распорядился изготовить длинный, метров десять, баннер из легкого шелка с изображением российского флага. По моей задумке, полотно должно было развернуться в воздухе после набора высоты и потом его можно легко сбросить с помощью специального отцепного механизма. Было гладко на бумаге, да забыли про овраги…

Мотор «Авиона» взревел, выплевывая сизый дым. Двигатель работал ровно, я дал им прогреться. Потом дал газ, и почувствовал, как машина устремилась вперед. Хвост самолета оторвался от земли, и через мгновение Темпельхоф начал проваливаться вниз. Толпа превратилась в пестрое море, а трибуна кайзера — в маленькую игрушечную коробку.

Сделав круг над полем на высоте двухсот футов, я понял — пора. Я дернул за рычаг.

В следующую секунду я едва не вылетел из кресла. Баннер развернулся, но я катастрофически недооценил его парусность. Вместо того чтобы красиво лететь сзади, полотно наполнилось воздухом, как гигантский тормозной парашют, и резко дернуло хвост самолета вниз. Нос «Авиона» клюнул, машина начала заваливаться в левый крен. Рули высоты стали каменными, управление почти перестало слушаться. Внутри у меня все похолодело, но я не впал в панику — добавил газу.

Если я сейчас рухну на глазах у всего Берлина, это будет конец не только моей карьеры, но и всех планов. Это будет конец России. Самолет трясло мелкой дрожью, материя баннера хлопала на ветру со звуком пушечных выстрелов. Отцепить его? Нет, потерплю еще.

«Спокойно, это просто аэродинамика», — скомандовал я себе, вцепившись в штурвал. Я выжал газ на максимум, заставляя мотор реветь на пределе возможностей, и одновременно резко бросил машину в противоположный вираж, используя вес двигателей как противовес. Самолет болезненно крякнул, но выровнялся. Я поймал тот угол атаки, при котором флаг вытянулся в струну, перестав «парусить».

Уверен, снизу всё это выглядело как эффектная фигура высшего пилотажа. Никто на трибунах не догадался, что в эти десять секунд я был в шаге от встречи с предками. Штопор и все — на земле горит большой погребальный костер.

Когда я пролетел над трибуной с кайзером, буксируя за собой огромный российский флаг, Темпельхоф взорвался ревом, который перекрыл шум двигателей. Оценили!

Посадка прошла идеально. Перед ВПП, я дернул рычаг, сбрасывая полотнище, выровнял самолет. Он сразу стал слушаться штурвала, стало можно сделать змейку, гася скорость и высоту. Как только колеса коснулись травы, я заглушил моторы. К самолету уже бежала толпа народа. Повторялось «Волково поле».

Торжественный фуршет во дворце кайзера проходил в атмосфере почти эйфорической. Вильгельм, чьи усы были закручены вверх еще круче обычного, поднял сразу несколько тостов за русских авиаторов, потом еще отдельно наговорил кучу комплиментов.

— Это было великолепно,! Просто колоссально! — восклицал он, жестикулируя здоровой рукой. — Германия должна обладать такими машинами. Мы обязаны идти в ногу со временем. Я предлагаю вам немедленно открыть в Берлине завод по производству ваших «Авионов». Я готов предоставить землю, полностью освободить предприятие от налогов на десять лет и обеспечить государственные заказы. Что вы на это скажете?

Я слушал его, скрепя сердцем. С одной стороны, экспансия в Европу — это хорошо. С другой — я не хотел давать Германии такое мощное оружие слишком быстро. Но в этой игре нужно было чем-то жертвовать.

— Ваше Величество, я ценю ваше предложение, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — За сотрудничество немецкого и русского капитала!

Один тост, за другим, повторялся варшавская пирушка.

Пока мы праздновали наш промышленный союз, в соседних залах дворца шла куда более сложная и вязкая работа. Наш министр иностранных дел Муравьев пытался прощупать почву относительно Китая. Но здесь нас ждало разочарование.

Бернхард фон Бюлов, немецкий коллега Муравьева, был вежлив, но холоден — немцы наотрез отказались вступать в какую-либо коалицию против Пекина.

— Они не видят необходимости в резких движениях, граф, — докладывал мне позже Муравьев, когда мы остались одни. — Бюлов уверен, что «восстание боксеров» — это внутренняя смута, которая никогда не докатится до Пекина. Они считают наши опасения преувеличенными. К тому же, Германия крайне опасается реакции Лондона. Англичане ревностно следят за любым усилением русского влияния в Азии, и Вильгельм не хочет ссориться с Викторией из-за китайских дел. Мы здесь одни, Николай Александрович.

Я подошел к окну, глядя на огни ночного Берлина. Немецкий отказ был неприятен, но ожидаем. Они были только в начале колониальной экспансии, получили Циндао и еще его не «переварили». Что ж, если они хотят ждать — пусть ждут. Главное, чтобы не мешали. Нас устроит и дружественный нейтралитет.

— Ну что ж, граф, — произнес я, не оборачиваясь. — Если они не хотят идти с нами как союзники, они придут к нам позже как просители. Оставляем тут Второва и Полякова для переговоров, едем дальше.

— Во Францию? Или в Вену?

Тут тоже была свои дипломатические нюансы — кого предпочесть первыми? Пожалуй, пошлем сигнал Вене, они для нас на втором месте. Точнее на третьем, если считать Берлин.