Подготовка состава заняла несколько дней. Я дал команду превратить унылые зеленые вагоны в нечто, заставляющее людей сворачивать шеи. По моему эскизу борта были разрисованы серебристыми силуэтами летящих самолетов — теми самыми двумя «Авионами», что сейчас покоились на открытых платформах, укрытые плотным брезентом. Это был мой летящий цирк, моя выставка достижений, которую я вез показывать кайзеру и миру.
Состав делегации подобрался пестрый и влиятельный. Во-первых, со мной ехал министр иностранных дел граф Муравьев. Его задача была простой и прагматичной: пока я буду очаровывать Берлин, Вену, Париж техническими новинками, он должен сколачивать коалицию против Китая. Нам нужны были гарантии невмешательства Германии, Франции и других европейских держав, а в идеале — их молчаливое одобрение наших действий в Манчжурии.
Во-вторых, в поезд буквально ввинтились Лазарь Поляков и Николай Второв. Эти двое, почуяв запах большой наживы, не могли оставить меня одного в Европе. Когда я вскользь упомянул о своих планах по скупке перспективных промышленных предприятий и патентов в Германии и Франции, их глаза загорелись тем самым недобрым блеском, который бывает у акул при виде раненого кита. Они тут же предложили проводить все операции через консорциум «Новая Россия». Я лишь пожал плечами — почему бы и нет? Мне нужны были те, кто будет вести нудную операционную деятельность, оформлять сделки и следить за юридической чистотой.
Чтобы укрепить финансовый тыл, я отправил молнию мистеру Дэвису в банк «Новый Орегон». Приказал ему немедленно выезжать в Берлин с ключевыми сотрудниками. Мы должны были встретиться там, подписать бумаги, а на обратном пути я планировал завезти их в Петербург и наконец, открыть полноценное отделение банка — благо подписанный Витте устав уже был у меня на руках. Мировая финансовая паутина начала плестись под моим чутким присмотром.
И, наконец, самая шумная часть делегации — «авиаотряд». На платформах ехали два «Авиона», а в вагонах расположились полковник Кованько, Клеман Адер и команда техников. К этому времени соратники уже совершили по три вполне успешных полета каждый, без авиапроисшествий и незапланированных посадок. Более того, они притащили прототип спасательного парашюта — громоздкую конструкцию из шелка, которую еще ни разу не решались испытать, но наличие которой грело душу. Мы несколько раз обсуждали всю технику прыжков — где размещать парашют в самлете, как он будте раскрываться… Пошив и перепошив неудачной версии занял несколько дней, финальный вариант мне показали в сложенном виде уже в вагоне.
На хозяйстве в Гатчине и на Волковом поле я оставил профессора Жуковского. Тот окончательно перебрался из Москвы со своими лучшими учениками, превращая Питер в центр мировой авиационной науки.
Путешествие до Варшавы напоминало триумфальное шествие. На каждом полустанке, в каждом уездном городе толпы народа высыпали на перроны. Люди смотрели на разрисованные вагоны, на диковинные очертания самолетов, которые мы освободили из под брезента, махали платками. Я выходил на площадку вагона, щурясь на весеннее солнце, и понимал, что эта визуальная пропаганда работает лучше любых газетных статей.
Смена паровоза заняла некоторое время, но я использовал этот перерыв, чтобы обсудить с Второвым детали предстоящих закупок — кто за что платит, график инвестиций, подбор промышленных площадок в России. Железнодорожный ритм успокаивал, стук колес настраивал на лад великих свершений. Мы пересекли границу Привислинского края, и пейзаж за окном начал неуловимо меняться — в нем стало больше того упорядоченного европейского лоска, который так контрастировал с бескрайними просторами внутренней России.
Варшава встретила нас настоящим столпотворением. Поезд медленно вползал под своды вокзала через живой коридор. Вспышки магния ослепляли, журналисты лезли под колеса, жандармское оцепление с трудом сдерживало напор толпы.
На перроне, в окружении блестящей свиты, нас ждал генерал-губернатор Александр Константинович Имеретинский. Светлейший князь выглядел именно так, как должен выглядеть настоящий аристократ старой школы: представительный, с аккуратно подстриженными седыми бакенбардами, в безупречном генеральском мундире. Несмотря на свои высокие чины — генерал-адъютант, генерал от инфантерии — он слыл человеком простым в обращении и удивительно вежливым. Я помнил его досье: во время «революции 1 февраля» Имеретинский повел себя как истинный дипломат. Он не лез на рожон, не делал резких заявлений в поддержку Великих князей, но и не позволял хаосу захлестнуть вверенный ему край. Он выждал, пока чаша весов склонится в мою сторону, и теперь приветствовал меня как старого друга.
— Добро пожаловать в Варшаву, Ваше Сиятельство, — произнес он, крепко пожимая мне руку. Его голос был мягким, но в нем чувствовалась привычка командовать. — Город наслышан о ваших успехах, и признаться, мы все заинтригованы вашими «летающими машинами».
После официального приема и краткого отдыха князь лично вызвался показать мне город. Мы ехали в открытом экипаже, и Имеретинский, словно опытный гид, рассказывал о Варшаве с нескрываемой любовью.
— Если начинать наше знакомство с транспортных артерий, — начал он, указывая тростью в сторону вокзальных путей, — то отсюда расходятся нити, связывающие империю с сердцем Европы. Дорога на Петербург, по которой вы прибыли, — это наш становой хребет. Но не менее важны пути на Вену, Берлин, Львов, Бреслау и Торн. Варшава — это огромный перекресток, и мой предшественник, граф Гурко, приложил немало усилий, чтобы сделать этот перекресток достойным империи. При нем город расцвел: мы упорядочили кладбища, а английские инженеры по последнему слову техники возвели водопровод и современную канализацию. Это спасло нас от многих эпидемий. Три года назад мы запустили электростанцию, ввели электрическое освещение некоторых центральных улиц, а со следующего года планируем пустить трамвай. Мы не хотим отставать от Парижа или Лондона.
Я смотрел на проплывающие мимо фасады. Варшава действительно производила впечатление европейской столицы — чистой, шумной и нарядной. Я пригляделся к дамам. Среди славянок польки, пожалуй, выделялись какой-то особой грацией и тем самым европейским шиком, который здесь смотрелся естественно. Я поймал себя на мысли, что этот шик стоит здесь дешевле, чем в Петербурге: сказывалась близость границы и, как шепнул мне накануне Поляков, налаженные каналы контрабанды, с которыми Имеретинский боролся скорее для вида, понимая, что это часть местной экономики.
Мои мысли вились не вокруг предстоящих встреч с германскими промышленниками или тонкостей дипломатических переговоров по созданию коалиции против Китая. Тут все было понятно. Мои мысли возвращались к России, к одному тонкому письму, что лежало сейчас в моём внутреннем кармане.
Когда князь утомился от роли экскурсовода и замолчал, я достал конверт. Почерк, аккуратный и изящный, принадлежал Елизавете Фёдоровне. Я уже перечитал его десятки раз, но всякий раз, разворачивая тонкую бумагу, испытывал странное, почти болезненное притяжение. Строки, написанные ею, несли в себе не только информацию, но и нечто гораздо большее — отголосок её души, её тревог, её безысходности. Письмо было отправлено из Москвы в последний день марта.
Великая княгиня сообщала, что ее супруг — сам не свой. Он постоянно запирается в своём кабинете, не выходит на люди. Его адъютанты, эти прилизанные мальчики, которых он так привечал, теперь едва осмеливаются поднять на него глаза. Он несколько раз намекал Лизе, что готов подать в отставку, бросить всё и уехать за границу, подальше от всего этого. Но пока не решился — дескать, гнетет ответственность за Родину. Сторонники Сергея Александровича еще пока продолжают его подзуживать на разные нехорошие поступки, но их пыл подувял. В первую очередь он потерял поддержку в гвардии. Аристократы из офицеров открыто выражают недовольство тем, что он подставил своего адъютанта, этого несчастного Джунковского, под пули американского «ганфайтера». Говорят, что в этом не было чести.
