– Лесуня, зорька моя, ты дома?

Елеса выбежала на крыльцо и бросилась обнимать родителей. Они вернулись на санях, привезли козу Горечавку, а еще половину лосиной туши. Ермолай выглядел бодрым и даже повеселевшим, хотя багровые шрамы у него на лице долго еще будут пугать людей. Он припадал на правую ногу и опирался на старый посох отца Еразма – двадцать лет тот пылился где-то в темном углу на заимке, а теперь вот пригодился. Агнея тоже выглядела посветлевшей, как будто сбросила тяжелую охапку забот и тревог. Ей не терпелось вернуться к обычной жизни в селе: близ своей печки, среди соседок, неподалеку от родительских и дедовских могил у Михаила-Архангела. Это счастье было уже близко, не хватало только одного.

– А что, Ильяшка не объявился? – спросила она, зайдя в избу, пока Ермолай выпрягал и устраивал лошадь.

– Нет. Но ведь самое для него время идет. Некрещеные вечера.

– Ничего, – бодро сказала мать, – как поросенком запахнет, он с любого неба прилетит. Я ль его не знаю?

Елеса боялась, что еще сегодня Агнея услышит повесть о Георгиевом мече и смерти змия, но соседкам, прибегавшим ее проведать, было не до того. Каждую занимали домашние хлопоты, а к тому же при виде Ермолая все посторонние новости вылетали из головы: бабы взвизгивали и отпрыгивали, потом возвращались, начинали жалостливо причитать. Ермолай отшучивался: мол, мне уже невест не сватать, и с такой рожей век-то как-нибудь доживу. Потом разговор переходил на праздничную стряпню: Ермолай тоже заколол поросенка, которого положено запекать с кашей, Агнея жарила гуся, а пироги с начинками Елеса испекла еще вчера.

Быстро темнело, но в селе не умолкал говор, мужики, бабы, дети сновали туда-сюда. На площади перед церковью развели большой костер, пламя было видно от самой околицы. Вот у Михаила-Архангела отец Евангел ударил в колокола: пришло время вечерни. Храм был набит битком, так что отец Ираклид с трудом пробился на свободное местечко с рождественской «звездой».

Кое-кто начал разбегаться из церкви, едва дождавшись «звезды», но большинство сельчан разошлись после окончания утрени. Шли, путаясь в частой сети снегопада, сделавшей весь белый свет похожим на вязкий сон. Дома каждая хозяйка стала подавать на стол; на одном краю накрывали для домочадцев, на другой клали ложки. Агнея взяла каравай, подошла к отворенному оконцу, поклонилась:

– Матушка Соломонида Силантьевна, батюшка Ильян Данилович, бабушка Маврея Власьевна, дедушка Елисей Калимонович, дедушка Власий Мерьяныч, другие деды наши добрые, кого не знаем по имени, приходите с нами ужинать, помяните нас перед богом в ваших святых молитвах, оградите от всякого зла…

Елеса бросила взгляд на отца. Ермолай вместе с ней кланялся, но Елеса отметила: как и всякий год, они приглашают на ужин только предков Агнеи. Раньше она думала, что никто не знает Ермолаевых дедов, только лесного инока Еразма, который ему по крови не родной. А теперь подумала: нельзя же… звать на угощение… предков отца, если они не люди? Но тот его отец, неизвестный по имени, который родился человеком и стал волком в день своей неудавшейся свадьбы? Может, и его душу можно позвать?

Сели за стол, принялись за еду, откладывая по ложке от каждого блюда на «мертвый» край стола: поросенка, каши, блинов, киселя, жареного гуся, студня, пирога. Агнея оглядывалась на каждый треск и шорох, потом бросала печальный взгляд Елесе: все ждала Ильяна. У Елесы щемило сердце, и она дала себе слово, что после Святок непременно поведает матери все, что знает, – если той раньше не выложат другие.

– Ну-ка, дочка, – сказал вдруг Ермолай, – рассказывай, как ты к князю-то сваталась?

– Прознал уже, хитрец! – ответила Елеса, заметив, что его сумрачные глаза улыбаются ей.

– Да все село болтает! Как меня увидят, причитают: такое горе, горюшко! Совсем, говорят, у тебя, Ермолай, дочка блажная, без вас от рук отбилась! Сперва сама себя сватать взялась, хуже сироты какой, а потом такое богатство проворонила! Ей и платье цветное привезли, и узорочье, и шубу лисью! Корову сулили, лошадь да саночки! Чего не взяла, коли давали?

– Неужто впрямь думала, что князь тебя замуж возьмет? – Агнея вытаращила глаза. – Чем ты его лечила-то? Что за хворь?

– С чего-то он краснотой и сухотой захворал. – Елеса несколько уклонилась от ответа, чтобы не рассказывать про кровь огненного змия. – Лечили его в Плечееве тамошние хитрецы, возили к нему лечцов из деревень, никто не справился. А тут и про нас вспомнили – не знаю, Вивея ли, или сама Феофания Ростиславна. Приехал тот же отрок, Богдалец, помнишь его? Я его хотела на порог не пускать – одни беды нам от них, плечеевских. Но как не пустишь – отрок вежливый, помощи просит, большую награду сулит. Я и так и сяк его отваживаю – не отстает. Ну, и я сказала, чтобы отвязался: мол, за лечение никакого добра не возьму, только самого князя в мужья. Думала, он плюнет да уйдет, а он и говорит: желание твое невозможное, но я князю передам, ему решать. Только ты покажи, что и правда излечить можешь. А то, говорит, в печку головой его уже совали, на дым шептали, только от того пользы не было. Я взяла закваски, пошептала – ну, обычное, про камень белый Алатырь, на чем не держится вода, так и бы и на теле белом раба божьего Всеволода… Пошептала и отдала. Думала, не поможет – куда мне шептать, я молода, и ты жива, да и он, Всеволод, может, сам годами старее меня. А оно возьми и помоги! По́ крови пришлось, что тут скажешь!

– Божья воля, видать! – тоже с удивлением ответила Агнея.

– На другой день я у вас была, хлеб и сыр носила. Прихожу домой – а у батюшки Ираклида боярин плечеевский сидит. Дары привез. Про женитьбу – ни слова, будто не знает. Он, видно, и правда не знал. А я… как я на эти дары глянула, так и подумала: коли мое лечение князю по́ крови пришлось, стало быть, божья воля мне за ним быть! Иначе разве помогло бы, коли я такое условие поставила! Ну а раз божья воля, то уже хочешь-не хочешь, а отступать нельзя. Я и боярину так сказала: без меня князь жениться не смог бы, ни одна княжна или боярская дочь за него не пошла бы, и коли я его исцелила, мне он и достанется. Так, значит, судьбы божии велят. Он было стал меня уламывать, да бросил и уехал.

– И дары увез?

– Увез. Но кто же судьбу божию на тканину и перстеньки медные меняет?

Ермолай насмешливо хмыкал и крутил головой, Агнея была задумчива. Потом сказала:

– Ты вот что… Попробуй-ка поглядеть, истинно ли тебе божья воля за ним быть. Нынче дедов звали на пир – они помогут, пора подходящая. Если увидишь его, то уж хватай, не упусти. Иначе и он, и ты без доли вовсе останетесь.

Елеса молча наклонила голову. Успешное лечение проявило, что бог на ее стороне, как бы ни безумно выглядело ее желание. Но судьбу еще поймать надо, из темного света в белый вытащить. Это сделает только девка, парню не под силу.

– Не зря же ты на Покров со свечой бегала, – добавил отец. – Не должно счастью зря пропадать.

Со стола убирать не стали: так положено, чтобы, когда все заснут, деды могли до утра угощаться. Погасили огни, родители легли: Ермолай на конике, Агнея на печке. В темноте Елеса, открыв «заячий глаз», взяла деревянную миску, налила туда воды, положила сверху две лучинки мостиком. Поставила миску под лавку, где ложилась сама, и прошептала над ней:

– Суженый, ряженый, приходи ко мне, переведи через мост.

Улеглась и закрыла глаза.

***

Елесе казалось, что она не спит: вот только закрыла глаза и помнит, где она и что делает. Но тут же перед ней появилась маленькая, бодрая по виду старушка в белом чупруне, черной поневе и беленьком платочке. Глаза у нее были закрыты, но она, как видно, вовсе в них не нуждалась. Елеса ее узнала, хотя наяву никогда не видала, – это была ее бабка по матери, Соломонида Силантьевна, самая знаменитая в их роду. Она поманила Елесу, и та пошла за ней.

Темнота избы сменилась легкими сумерками – будто в дневной свет бросили ложку темноты и небрежно размешали. Елеса шла по тропе через березовую рощу, потом появились ели, лес потемнел. Впереди, шагах в десяти, мелькало белое пятно – это Соломонида указывала ей путь. Она перемещалась, не шевеля ногами и не касаясь земли, скользила, как солнечный зайчик. И старческий голос ласково бормотал, будто бабка сказывает сказку засыпающему внуку: