– Отчего же?

– Она, лекарка, лечить-то умеет, да сама не в полном разуме. Сказала Богдальцу, за лечение иной награды не хочет, а только чтобы я ее в жены взял.

– Ого! – восхитился Роман и хлопнул себя по колену. – Смела девица!

– Она-то смела, да я-то как в Плечеев привезу дочь крестьянскую и скажу: вот вам, бояре именитые, это жена моя, ваша госпожа и над женами вашими первая. Да они нас обоих в клочки разорвут. Бесчестья такого не потерпят. Оправлю ей всякого – платья цветного, узорочья. Пусть с хорошим приданым в версту себе выбирает жениха. Ну что мне до нее. Апракса, что же ты тех лекарей к себе-то не позвала?

– Не помогут мне лекари, Всевушка. – Апракса слегка сжала его руку. – Сгубили меня кость могильная и злоба черная. Что на свадьбе нашептано, того не отшептать. Протяну сколько бог даст, а там уж будь его святая воля надо мной.

– Да нет, что ты… Бог не без милости…

У Всеволода вытянулось лицо. Он видел, как сильно сдала Апракса со дня свадьбы, как она худа, бледна, как безжизненна ее истончившаяся рука, как лихорадочно горят глаза, как блестят на лбу и на шее капли пота, и она все время утирает их платочком. Его вдруг со всей ясностью осенило: она же умирает. И понимает это, но не ропщет. Всеволод внутренне застыл, ошарашенный мужеством этой молодой женщины. Она вышла замуж менее полугода назад, боролась с неприязнью в чужой семье, в чужом краю, но не озлобилась. Только-только между нею и мужем все наладилось – жить бы да радоваться, добра наживать, детушек растить. Но если господь ее исцелит, это будет чудо.

– Ты будь добр и милостив, – продолжала Апракса, – вот что я тебе дам.

Она вынула из-под подушки узелок, развязала его, и Всеволод увидел простенькое бронзовое колечко, позеленевшее от времени.

– Возьми. – Апракса вложила кольцо ему в ладонь. – Поедешь по Оке – в прорубь брось. Пусть там берет, кому надо. А мне уже только бог поможет.

***

На другой день после встречи с Богдальцем Елеса встала на лыжи и вскинула на плечи большой короб, набитый свежими караваями и твердыми кругами белого, ноздреватого козьего сыра. Среди них притаился и туесок свежего коровьего масла. С таким грузом она, конечно, не могла бегать зайцем, и пришлось полдня пробираться на лыжах по глубокому снегу через лес. Выйдя на тропу к Ненаглядову, Елеса вспомнила, как летом на этом самом месте, с этим же коробом на спине, повстречала двух волков, и как те напали на нее, чтобы отнять принесенные для Ермолая хлеб и сало. Усмехнулась криво: в то время Ильяну и нужды не было до ее возни с двумя невольными оборотнями. А ведь одному из них привелось стать его убийцей.

А если бы она сама знала? Что проку знать судьбу – от нее не уйдешь, хоть что делай. Сказывают, у одного мужика в Яхонтовке дочь родилась, а домовой из-под печки и скажи: мол, как семь лет сравняется, в тот же день в колодце утонет. Мужик запомнил. Вот прожила дочка почти семь лет, близится день, мужик взял да колодец досками забил. Она утром выходит, идет к колодцу, отец следит за ней. Подошла, за доску взялась, с одного конца, другого, ищет, где приподнять. Не смогла. Залезла на крышку, легла и разом умерла. Вот так. Даже реши они с Ермолаем летом сгубить одного из волков, он бы за своей жертвой с того света пришел.

Елеса шла дальше по тропе, а мысли летели назад, в лето, когда она кормила волков кашей из горшка. Как смотрела на них, спящих молодцев, в ночной темноте «заячьим глазом», любовалась младшим, иногда несмело разглаживала его русые кудри, отчаянно желая знать, кто он и откуда, за какую вину в волчью шкуру одет. Не разгадала знака: для судьбы ее он был волком.

Добравшись до заимки, Елеса там осталась ночевать. Настала Анна Темная[137] самый короткий день в году. Елеса пустилась в дорогу в сумерках и пришла на место в сумерках, а дневной свет лишь заглянул в лес да и пропал. Пробираться домой было уже поздно, да и мать уж очень ей обрадовалась. Так обрадовалась, что у Елесы язык не повернулся рассказать о смерти Ильяна. Мать, конечно, спросила, не объявился ли брат. «Нет», – честно ответила Елеса, а рассказывать о событиях в Плечееве не стала. Потом. Когда отец совсем оправится и они вернутся домой в село. А то как знать, на что он решится? Вдруг взыграет в нем волчья кровь и поскачет он через ночь – рвать и грызть убийц?

Да и тогда пришлось бы рассказывать о болезни Всеволода, о посещении Богдальца и ее дерзком ответе: хочу, мол, за князя замуж. Мать решит, она умом тронулась.

– Когда вы домой-то думаете?

– К Святкам, даст бог, воротимся, – ответила Агнея. – Родителей-то угощать надо. Может, и Ильяшка в Святки явится. Где его там носит, может, как раз и отпустит.

Назавтра, когда усталая Елеса прибрела с пустым коробом в Милово, уже темнело и издали мерцали огонечки в оконцах. Она лишь подошла к своим воротам, как ее окликнули от Дементия Тучи:

– Елеська! Ты воротилась? – Сам Дементий спустился с крыльца в накинутом кожухе. – Где тебя бог носил два дня?

– На заимке была, хлеб родителям носила. Я тетке Стефаниде сказала про корову. Какая во мне нужда?

Елеса спросила равнодушно, а у самой сердце оборвалось. Прошло два дня с тех пор, как Богдалец уехал от нее с хлебной закваской в горшочке. Теперь уже известно – пришлось ее лечение по́ крови Всеволоду или нет…

– К отцу Ираклиду ступай! Ждут тебя там.

– Кто меня ждет? – с показным удивлением спросила Елеса, ожидая услышать страшное и желанное для всякой девки слово «сваты».

Вот только она не привыкла относить себя к девкам, ждущим сватов.

– Боярин плечеевский. Уже бывал у нас летом. Ты, выходит, и при матери сама лекарка знатная! Никто князева брата от крови змиевой исцелить не мог, а ты исцелила! Ну, беги, боярин с полудня тебя ждет! Приехал с отроками на санях, а тебя нет и двор пустой, один пес ваш брешет.

– Я… сейчас… хоть оденусь…

– Да не копайся. Я тебя здесь обожду.

Как видно, Дементий собирался лично доставить Елесу к отцу Ираклиду, дабы убедиться, что плечеевский боярин ждет не напрасно.

Но для чего ждет? С чем приехал? С добром или с худом? У Елесы дрожали руки, когда она стягивала «лесную» одежду из серой и бурой некрашеной шерсти, умывалась и искала в ларе свежую беленую сорочку, поневу, шушку и красное очелье с дробницами и колечками. Хотела было перечесать косу, но не стала: на это уйдет много времени и в волнении она сделает хуже, чем сейчас. Пригладила волосы, надела очелье, накинула сверху платок и вышла на крыльцо, где ждал ее Дементий. Подумала: сватом ее будет?

У отца Ираклида было людно и оживленно. Горели свечи, стол был накрыт (и уже порядком опустошен), у стола и на всех лавках сидели лучшие люди села. Войдя вслед за Дементием, Елеса огляделась и сразу заметила новое здесь лицо. От стола к ней обернулся боярин лет сорока – худощавый, но, с развернутыми плечами и горделивой осанкой он казался выше, чем был. Высокий выпуклый лоб с залысиной, светлые волосы и борода, ястребиный нос; вид уверенный и даже где-то вызывающий. В избе, полной людей, он бросался в глаза – и вовсе не только благодаря ярко-синему кафтану с кушаком красного узорного шелка.

Да это же тот самый, что был дружкой на Романовой свадьбе! На дворе у Вивеи, откуда забирали невесту, сыпал шутками и прибаутками, а потом, когда Елеса тайком выпустила Балабола, первым бросился с саблей на чудовищного зайца – храбрец! Сердце у Елесы в волнении покатилось вниз. Этот боярин – в Плечееве из первых. Если он приехал в село, то привело его дело великой важности…

Не показывая особого волнения, Елеса сбросила кожух на кучу других у двери и тихим ровным шагом прошла вперед. Говор в избе стих, десятки глаз уставились на нее с таким любопытством, будто и прочие, как плечеевский боярин, видят ее впервые. В повисшем молчании Елеса уловила одобрение, если не восхищение. Чуть выше среднего роста, крепкая, статная, со здоровым румянцем на щеках, темнобровая, с длинной толстой косой, в белой шушке, обшитой красной тканой тесьмой, с красным очельем, на котором тускло блестели медные дробницы и крупные серебряные заушницы, похожие на половинку цветка с широкими лепестками, она выглядела той самой «красной девицей», которую всякий проводит глазами.