– Что это значит – не по́ крови?

– Ну, не принялось лечение. Кровь твоя мое слово не принимает.

Привозили хитреца Маркела из ближней деревни Любимовки, тот взял у Всеволода несколько волосков, обещал унести вместе с ними хворь и забить в старую осину, ушел – а хворь осталась. Феофания заказала еще несколько молебнов – святому Пантелеймону, братьям Кузьме и Дамиану, Трифону, Иулиану о здравии отрока Георгия, но отроку Всеволоду от этого не полегчало.

Так прошли две недели, и Всеволод извелся. Влажная ветошка из горшка со льдом, кашица из овсяной муки, свежая и квашеная капуста сделались его ближайшими друзьями, но он ненавидел их пуще самого змия. От запаха целебных зелий его мутило.

Князя никто не упрекнул бы в неблагодарности. Он щедро одаривал каждого лечца, пусть от них и не было толку, сам всякий день навещал младшего брата, то один, то с Апраксой.

– Охти мне, княже, в Плечееве всех хитрецов перебрали, а толку с гулькин нос! – вздохнул как-то Иерофей. – Что за лукавый! Я и не ведаю, кого б еще позвать. Хоть спосылай людей в дальние страны, ищи, где какие есть лекари умелые.

– Ваулу Волчьего Свата… – прогундосил Всеволод из-под очередной примочки.

Он лежал на лавке, закрыв глаза и держа на щеке ветошку. Вид у него был отчаявшийся, грязные волосы слиплись, на щеках и подбородке отросла неряшливая щетина. Он пробовал было, по совету одного лечца, сходить в баню, но это так повредило, что теперь он только умывался холодной водой.

– Сохрани бог Ваулу звать! – Иерофей перекрестился. – Это вас сам дьявол нанес на его дорогу. Забудь о нем, как бы хуже не вышло. Мне тут сестра поминала вчера, что есть еще одна ворожея хорошая, где-то здесь, близ города, в селе… в Желанове, что ли? Сама, говорит, матушка Феофания Ростиславна ее призывала зачем-то.

– И впрямь… – задумчиво проговорил князь с видом человека, неожиданно набредшего на важную мысль. – И я слыхал, что в Милове есть знахари умелые, такие, что все хитрости знают, все мудрости превзошли. Никого лучше их в тайном ремесле нету. По имени не знаю, ну да в селе укажут люди. Вот к ним бы послать. Авось хоть эти помогут, а мы их наградим богато! Да, брате?

– Посылай хоть царю греческому! – вздохнул Всеволод из-под ветошки. – А то скоро Святки, будут игрища разные, а я сам… как мрец с того света, и личины не надобно!

***

Уже дней десять Елеса снова жила дома, в Милове, и настала Анфиса Рукодельница. В этот день девкам полагается прясть или шить в одиночестве – не на посиделках, а дома, чтобы никто не видел. Зимой вся семья сидит в избе, и девки прячутся: кто за занавеску, кто даже в баню. Елесе прятаться не приходилось: кроме нее, дома была только скотина да пес Волчок. С рассвета она возилась со скотом: надев Агнеину поневу, доила корову – так корова принимала ее за главную хозяйку, иначе не подпускала, – потом доила коз, чистила хлев, кормила всех, делала козий сыр, сбивала масло. Запас сыра и масла набрался уже порядочный, и завтра Елеса собиралась встать на лыжи и отнести припас родителям в лес. Только хлеба испечь…

Переделав все дела, Елеса поела и села прясть, пока подходит квашня, но сомневалась, что хлеб удастся. Все эти дни Елеса была в недобром духе. Ильян не объявлялся, и постепенно в ней обживалась мысль, что он и правда погиб. Из Плечеева на днях дошли еще кое-какие слухи: мол, князев брат от крови змиевой захворал, со всех сел к нему лекарей собирают. Был у него, сказывали, и Овечко из Угодова, и Маркел из Любимовки, да толку не добились. Это Елесу не удивило: кровь огненного змия должна была сжечь человека на месте. Скорее дивно, что Всеволод еще жив! Но ему не оправиться. От змиевой крови ни сильного слова, ни коренья нет. Он умрет, Ильян с того света отомстит за себя. Хотя какой у змия тот свет? Дух его теперь живет в самой стихии огня, как старые люди говорили – у Сварожича за пазухой, и возродится новым змием, когда опять кто-нибудь подсмотрит сук ивовый, на котором змея щенилась, и бросит в огонь. Но этот новый змий уже не будет Ильяном, и если его вовремя не подберут люди, он и говорить-то не научится.

В памяти Елесы лица Ильяна и Всеволода сменяли друг друга. Оба красавцы, каждый на свой лад, смотрели на нее из-за грани того света равнодушно-веселыми глазами. Неважно, что Всеволод еще жив – это ненадолго. Она потеряла разом обоих. Раньше ей было приятно хотя бы думать о Всеволоде, радоваться, что такой удалой молодец живет на свете. Мечтала: если ей случится еще как-нибудь попасть в Плечеев, она, быть может, снова его увидит… Ага – увидит на его свадьбе с какой-нибудь княжной. Ну и что? Ей, Елесе, все равно тут ловить нечего, он всю жизнь проживет, о ней не услышав. Кто она перед ним – сельская девка, дочь ведуньи и знахаря-полуволка! Но это и к лучшему. Всеволод – убийца ее брата. Даже думать о нем теперь противно. Да будь проклята старая грымза, его бабка, что своей злобой натворила столько бед себе и другим!

Слезы текли из глаз и капали на пряжу, Елеса смахивала их рукавом, но боль двойной потери не уходила, холодному морю одиночества не было берегов.

Со двора послышался лай – Волчок лаял яростно, как на чужого. Значит, не дядька Дементий пришел проведать, как она тут управляется и не надо ли чем помочь. Отложив веретено, Елеса вытерла лицо, поднялась, накинула на плечи кожух и вышла. Волчок лаял на ворота, а в калитку кто-то настойчиво стучал.

– Иду я, иду! – крикнула Елеса.

Волчок оглянулся на нее и отбежал. Отворив, она увидела перед собой парня, с лошадью в поводу – издалека приехал. Лет двадцати, хорошо сложенный, светловолосый, с приятным лицом. На первый взгляд показался ей незнакомым… а нет, когда-то она уже его видела.

– Дай бог добра, девица! – Парень поклонился.

И тут Елеса его узнала. Она видела его здесь же, в доме, после Успения… Это он приезжал «от боярыни Вивеи» за Агнеей, а потом оказалось, что послала его сама старая Феофания, желая клюками чародейными извести свою будущую невестку…

Вспомнив все это, Елеса едва не захлопнула калитку у парня перед носом, как перед диким зверем. Да никакой медведь не причинил бы столько зла, как этот миловидный вежливый отрок! «Добра и тебе» он от нее не дождется! Глаза ее сузились и полыхнули гневом, губы шевельнулись, словно с них рвалось проклятье.

– Не гневайся, девица! – Гость поднял руку. – Дай слово молвить! Я к тебе с добром пришел! Если поладим – хорошую награду получишь.

Елеса колебалась. С княжеским отроком она не желала иметь никаких дел, но этот человек точно знал, что случилось с Ильяном – и может рассказать.

– Лезь во двор, – сквозь зубы позволила Елеса и отошла от калитки.

Гость прошел за ней через двор к избе.

– Эй, девица! Куда лошадь привязать?

– А не видишь? – Елеса обернулась с крыльца. – Вон два брата, два Кондрата, под одной шапкой стоят, день и ночь во двор глядят. Отдай им – они подержат.

Гость огляделся, никаких Кондратов не увидел. Еще раз оглянулся и привязал лошадь к одному из двух столбов крыльца; резьба на каждом и впрямь напоминала в верхней части человеческое лицо.

Они вошли, гость взял веник, обмел снег с ног.

– С кем живешь, девица? – Он оглядел пустую избу и стол, на котором ничего не было, кроме половинки каравая в рушнике и берестяной солонки.

– Народу множество. Я, да моего отца жена, да моей матери муж, да моей бабки сын, да моего деда дочь, да моей прабабки внучка, да прапрадеда внук, да бабки внук, да другой бабки внук…

– Богато у вас народу. А тебе они все кем приходятся? Отец, мать и брат?

– Так и есть.

– Где же они все нынче?

– Где зеленый тын о тыще вершин. Дождем помыто, небом покрыто, водяным ремнем подпоясано.

– В лесу, стало быть? Чем отец кормится?

– В темной темнице красных девиц водит.

– Это тех, которые сетку вяжут без иглы, без ниточки? Где в тесной избушке ткут холсты старушки?

– Те самые. Лежит кучка поросят, кто ни тронь – завизжат[136].