Роман прилег рядом с ней, обнял, прижался лицом к ее лицу. Она ощутила прикосновение его бороды, горячих губ к щеке. И теплый ласковый голос прошептал:

– Не плачь, лебедь моя белая. Я здесь, с тобой. Все у нас будет хорошо.

Апракса содрогнулась всем телом. Тот Роман, с которым она повенчалась, не называл ее лебедью белой и не умел быть с ней ласковым. Все ее существо пронизал горячий восторг узнавания, жизнь вернулась и отбросила смерть прочь. Она подняла веки и встретила взгляд знакомых темных глаз. Черный зрачок в глазах Романа вдруг вытянулся, стал узкой длинной щелью сверху вниз, и из этой щели полыхнуло пламя. Зрелище было жутковатое, но для Апраксы ничего не могло быть отраднее.

Дрожащими руками она вцепилась в него, припала головой к груди огненного змия и зарыдала разом о боли и от облегчения. Все было ужасно, но тот единственный, кто привязывал ее к жизни, уцелел и остался с ней.

– Ты будешь… будешь… со мной? – едва могла она выдавить сквозь рыдания. – Никогда… меня… не оставляй…

– Никогда, лебедь моя! – Он обнял ее и поцеловал в лоб. – Никогда я тебя не покину, до самой смерти будем мы неразлучны. Клянусь тебе громом небесным, солнцем ясным и звездами частыми.

Апракса прижималась лицом к его груди, вслушиваясь в стук сердца… и слышала, как уже не раз бывало, стук двух сердец разом – в левой части груди и в правой. Она спрашивала Ильяна об этом раньше; притворяясь Романом, он отвечал, что ей почудилось, а потом признался, что у него два сердца, как две сущности: человеческая и змииная. Ильян баюкал ее, шепотом рассказывал про хрустальный терем в окружении звезд, где звезды водят хороводы с вечерними зорьками, а месяц по утрам купается в розовых водах утренней зари. Его голос, стук двух сердец прогоняли тревогу и затягивали в сладкую дрему. Успокоенная этим доказательством, которое невозможно подделать, Апракса заснула.

***

Всеволод очнулся от того, что его мягко трясли за плечо, и одновременно услышал собственный стон – бессознательный, натужный, похожий на мычание, мучительный и нелепый. Устыдился и тут же вспомнил сон. С этим стоном он бесконечно проваливался в черную бездну, полную огня. Огонь окружал его, надвигался и все не мог поглотить; он не ощущал жара, но тоска близкой, неотвратимой гибели жестоко мучила его.

Моргая, Всеволод открыл глаза и снова увидел огонь.

– Всевушка, желанный мой! – позвал его ласковый и трепетный женский голос. – Очнись, голубчик!

Всеволод снова заморгал. Этот огонь – всего лишь свечи на ларе и на столе. Кругом темно. Над ним склоняется знакомое женское лицо… это игуменья Валина. Он опять в Георгиевском монастыре? Монастырь… Георгиев меч… Схватка с огненным змием… И, вспомнив это, Всеволод снова застонал от ужаса.

– Это мне… приснилось? Где я?

Он приподнялся и обнаружил, что лежит на собственной лавке в старой горнице. На нем только сорочка, он заботливо укрыт одеялом, а сидит возле него не игуменья Валина, а боярыня Лексана – ее сестра. Их сходство его обмануло, а игуменья, конечно, не может очутиться на княжьем дворе.

– Тише, тише! – ласково, как ребенка, Лексана уложила его обратно. – Лежи спокойно. Уж больно ты стонал, видно, тяжкий сон видел, я и разбудила тебя. Хорошо, что очнулся, а то лежал как мертвый.

– Давно?

– Да все это к обеду стряслось, а теперь уж за полночь. Ростиславна спит, поди. Не станем ее будить?

– Зачем… ее будить?

– Сказать, что ты очнулся. Тревожилась очень о тебе. Пусть лучше спит, она сама – еле-еле душа в теле. И князь не велел ее тревожить.

– К-какой князь?

– Да Роман же! Неужто ты так головой крепко приложился, что и брата забыл? – Лексана усмехнулась. – Ты ведь спас его. Гордись, витязь. Ты змия летучего истребил, князя от позора спас. Даст бог, и молодая, Апракса Святославна, теперь на поправку пойдет. Уж больно много сил из нее змий выпил. В чем душа держится.

– Я… что? Убил змия?

Лексана рассказала ему все, что знала сама и о чем говорили в городе: как прехитрый змий лукавый принял облик Романа, украл из кузни Георгиев меч, явился с ним к княгине Апраксе, но Всеволод раскусил обман, настиг змия и зарубил не мечом, а старой своей саблей. Она тоже оказалась против змия действенна.

– Я не знал… – просипел Всеволод. – Можно было б и за мечом не ходить. Но змий-то сказал про меч… Мол, погибель его…

– Лукав змий – хотел тебя заставить всю жизнь Георгиев меч искать, да, видно, сам не ведал, что он в Успенской церкви лежит и мать Валина об этом знает. А теперь с ним покончено, он мертв, труп его в лес увезли и там бросили. Пусть его медведь ест.

– Попить дай чего-нибудь.

Лексана тронула лоб Всеволода прохладными тонкими пальцами:

– Жар у тебя. Сейчас.

Она дала ему корец воды, Всеволод сел и стал жадно пить. Отважным витязем подстать святому Георгию он себя вовсе не чувствовал, ощущал разбитость и слабость. Отставив корец, почесал щеку. Кожу на лице жгло и тянуло, как бывает, когда в первые дни лета походишь под жарким солнцем.

– Лицо жжет? – спросила Лексана. – Ты весь красный, будто обгорел. Я тебе велю примочек сделать.

– Горит все. Вели снега принести, хоть приложу.

– Я тебя сметаной помажу, это средство верное.

– А что Романя? Апракса? – спрашивал Всеволод, пока челядинка бегала к Игнату за сметаной.

– Они в Апраксином тереме. Князь там остался на ночь. Слава тебе господи, теперь хоть молись на все четыре стороны! Избыл ты змия, сынок, теперь-то у них все на лад пойдет. Как тебя господь пожаловал! Такой молодец, что на́ тебе! Ростиславна к владыке Василию спосылала, просила завтра во всех церквях плечеевских молебен святому Георгию в благодарность отслужить.

– Только меч… – Всеволод начал постепенно припоминать, кто случилось, но мысленно смотрел осторожно, как бы сквозь ресницы, чтобы не увидеть лишнего. – Я его… сломал?

– Говорят, сломался он. Князь его в ларь прибрал. Пусть кузнецы посмотрят, может, перекуют, и будет опять как новый.

Челядинка принесла из погреба холодной сметаны в горшочке, Лексана помазала Всеволоду горящее лицо, шею и грудь, потом дала выпить отвара ромашки и мяты. Перекрестила:

– Спи, желанный мой, сил набрайся.

– А ты чего здесь сидишь, мать, я ж не дитя. Дома небось ждут.

– Да кто там дома – один Ахромеич остался. Небось спит давно. Я уж тут до утра побуду. Нету у тебя ни матушки, ни жены, так и я сгожусь на что.

– Я не так уж хвор, чтобы со мной нянчиться. Ступай сама спать.

– Вон, на лавке лягу, если сморит. Ты засыпай, я пока посижу.

Всеволоду было и неловко, и отчасти приятно, что жена его кормильца сидит возле него. Бодрая, разумная Лексана имела опыт ухода за больными детьми и внуками, и с ней Всеволод чувствовал себя под надежной защитой. Честно говоря, бодрости ему не хватало: он ощущал легкий жар во всем теле, боль в затылке, жжение на коже лица, на шее, на груди и на правой руке. Сколько он мог рассмотреть при свечах, на руке кожа покраснела неровными пятнами.

– Это что у меня? – Он показал руку Лексане. – Где я обжечься успел?

– Ты не помнишь? – Боярыня посмотрела на него с тревогой.

– Нет.

– Ты когда… ворога нашего саблей ударил… шейные жилы ему перерубил, на тебя кровью брызнуло. Ты весь в крови был, лежал как мертвый, челядь, глуподыры эти, решили, что и из тебя дух вон, гвалт подняли. Пока Ахромеич не прибежал, подступиться к тебе не смели. Он сердце послушал, бьючие жилы пощупал, жив, говорит. Князь тогда велел тебя понять и сюда нести. Я прибежала, кровь с лица тебе смыла, мы тебя раздели, раны ни одной не нашли. Ни царапины. Только голову зашиб, когда упал, и эти пятна… Горяча была кровь змиева?

Всеволод зажмурился и застонал от воспоминания. Но тут же у стона появилась другая причина – боль, и он усилием воли разгладил лицо.

– Елкин пень! Зачем я это вспомнил! Будто кипятком плеснули… нет, ядом кипящим. Не диво, что все болит… Вот еще беда! Хорошо, глаза не выжгло!