– Он живет сто лет и все никак смерть за ним не приходит, – продолжала хозяйка, видя, что сам князь слушает с любопытством. – А смерть его не возьмет, пока он от своих бесов не избавится. У него на щеке шишка, а в этой шишке бесы-то и живут. Куда он придет, туда их принесет. Наше место свято! – Она еще раз перекрестилась.

Гости продолжили есть, но уже не так увлеченно; видно было, что мысли князя блуждают далеко от блинов.

– Романя! – Всеволод подсел к нему ближе и слегка толкнул плечом. – Романя, а может, на то есть воля божья, что нас сюда занесло, а тут этот… Ваула.

– Какая ж в этом воля божья? – Роман глянул с неудовольствием, но Всеволод хорошо его знал и видел, что сам Роман думает о том же.

– А такая, что если кто и знает, как от нашего ворога избавиться, то разве этот вот волхидник.

– Что же, держать совет с ним хочешь?

– Если Ахромеич к нему ездил о нас спрашивать, так и мы можем.

– Грех с ним толковать – он вон своих бесов за щекой держит!

– Романя, не глупи! – шепотом прикрикнул Всеволод, хотя обычно со старшим братом держался почтительно и ласково. – Сколько ж можно терпеть – у нас вон уже и Ростиславна слегла! В Плечееве никто не знает, как того врага избыть. Может, хоть этот знает. Давай, вели, чтобы позвали его. Чего он нам сделает?

Роман колебался, и Всеволод добавил:

– Если мы его не изведем, он нас изведет. Эта погань если завелась, сама не уйдет, пока… Ты же не хочешь, чтобы он твою княгиню досмерти высушил.

Ответный взгляд Романа показался Всеволоду странным, но князь тут же отвел глаза, еще немного подумал и обратился к Доброчаю:

– А нельзя ли, добрый человек, сюда этого Ваулу позвать?

– Любопытно на такого хитреца глянуть! – тут же поддержал его Всеволод. – А не хотите к себе пускать, пусть парень нас к нему проводит. Где он сидит, ты сказал, – у Мосея?

Хозяева пустились их отговаривать, но, видя, что оба брата непременно жаждут увидеть Волчьего Свата, послали за ним того же Гуляйку. Тот оскали зубы и сделал такое лицо, будто сейчас завоет, – другой раз под метель гонят! – но ослушаться не посмел, взял кожух, нахлобучил шапку поглубже и ушел в снеговую тьму. С ним передали, что если Ваула явится для беседы с захожими гостями, то будет хорошо вознагражден: Доброчай сказал, что колдун весьма корыстен, и дай ему волю, кашу слопает вместе с горшком.

Роман сидел с невозмутимым лицом, Всеволод ерзал. Когда в сенях раздался топот, а потом шум бури на миг усилился – открыли дверь, даже у младшего брата мелькнула мысль, что зря он это затеял: казалось, войдет сейчас сам зимний бес и принесет с собой что-то очень нехорошее.

Первым вошел Гуляйка, заново отряхиваясь от снега. За ним полез в низкую дверь кто-то, как показалось в первый миг, такой огромный, что вздрогнули даже Ратимир и Ельдига, мужи зрелые и бывалые. Когда новый гость разогнулся, мелькнула мысль: как есть леший. Засыпанный снегом, в надвинутой на самые глаза шапке, из-под которой торчала предлинная белая борода, пришелец казался существом без лица.

– Здоровья в избу! – гаркнул он неожидано громким, но дребезжащим голосом.

– Лезь в избу! – отозвался Доброчай. – Прости, что потревожили, Ваула, да гости у меня именитые, хотят с тобой словом перемолвится. Потолкуешь с ними по-хорошему, наградят богато.

Гости из Плечеева сидели тихо, пока Ваула отряхивал снег и снимал кожух. С ним в избе сразу стало тесно, шумно и беспокойно, дух влажного холода долетел до самых углов. Когда Ваула сбросил шапку, разбрызгивая снег, оказалось, что ста лет ему, пожалуй, нету, но в седьмой десяток он вступил давно. Росту он и правда был высокого, выше Романа, из-под рубахи выпирало порядочное брюхо. Длинное лицо было сплошь в морщинах и заметно перекошено, правый глаз прищурен, и раскрыть его как следует Ваула не мог. Борода до брюха была белой от седины, бело-пегие длинные волосы плотно льнули к голове, открывая высокий широкий лоб. Знаменитая шишка, величиной с голубиное яйцо, сидела на левой щеке. Вид, словом, был внушительный, но неприятный.

– Вот, Ваула, – Доброчай указал на Романа, – гости именитые из Плечеева…

– А! – гаркнул тот, не дав хозяину окончить. – Вижу, сбросили шкуры волчьи, а, молодцы!

Роман содрогнулся. Зря они его позвали, ой, зря! О волчьих шкурах не знал никто, даже они сами были не слишком уверены и давно уже думали о своем летнем исчезновении как о смутном сне, который так и остался неразгаданным.

– Сядь, Ваула, не грохочи! – пытался унять его Доброчай. – Расскажи, куда путь держишь в такую непогодь!

– А то непогодь! – Ваула уселся, раскинул ноги с огромными ступнями, укутанными поверх поршней в куски шкур, и поместил между ними посох. – То и непогодь! В Кисляевке, слыхал, дней пять как схоронили деда у Вялицы, а он лежать в могиле-то и не хочет!

– Это дед Костеря, что ли? – охнул Доброчай.

– Точно. Два раза уже по ночам приходил, нечистый. Первый раз корову задушил, второй раз – двух парней задушил! Утром просыпаются – а у них, у Вялицы, оба сына лежат задушенные!

– Наше место свято! – Хозяйка охнула и закрестилась. – Сохрани, матушка Пятница!

Гуляйка перекрестился и оглянулся по сторонам, будто искал, где бы спрятаться.

– Я один знаю, как Костерю унять и тех парней оживить! – похвалился Ваула. – Ко мне Вялица шлет: что хочешь возьми, Ваулушка, только избавь нас от деда! А я скажу, что могу ему сыновей оживить, он мне половину своего хозяйства отдаст, и бабу в придачу!

Колдун радостно захохотал, словно старый конь заржал. Роман глянул на Всеволода: тот лицом изобразил, что ему очень страшно, но явно не верил ни ужасам, ни похвальбе.

– А что, неужели можно задушенных к жизни вернуть? – вступил в беседу Роман.

– Что? – Ваула приложил большую ладонь к уху. – Что за комарик пищит? Не слышу!

– Он на ухо туг, – подсказал Доброчай и закричал: – Удивительно людям, что можно задушенных оживить.

– Еще как можно! Только я один во всей волости и смогу! Тут хитрость надо знать, да я вам не скажу. А тогда скажу, когда Вялица мне побожится половину имения своего отдать. Я и не то еще могу! Вот слушайте, я вам расскажу.

Завороженные гости даже забыли, о чем хотели спросить: шумный, огромный Ваула уверенно завладел вожжами и правил беседой, как ему было угодно; он будто заполнил всю избу, не оставляя другим места, куда вставить хоть слово. От него исходила гнетущая сила, свойственная колдунам: вроде бы он ничем не угрожал, но не покидало ощущение, что находиться с ним рядом опасно.

– Я когда молодой был, раз прошел слух, что у одного боярина знатного единственная дочка-красавица померла, он зовет людей по ней Псалтирь читать и платит по златнику за каждую ночь. А лучше меня-то Псалтирь разве владыка в соборе читает, я и пошел, – живо повествовал Ваула, и Всеволод мигнул в удивлении: кто бы ждал, что мужик из глуши окажется сведущ в Писании! – Пришел к боярину, мне там обрадовались, в церковь отвели, возле гроба поставили, дали Псалтирь, велели до третьих петухов читать. А я-то смекаю! Как они все ушли, взял, круг очертил и давай читать. Вот полночь – крышка-то с гроба слетает, вылезает боярская дочь, и сразу к черте! Ох, говорит, добрый молодец, кровь с молоком, красавец писаный, я тебя съем! Давай о черту биться, кричит на всякие голоса, лает, воет, ревет, мяучит, гогочет – а пройти не может. А я знай себе читаю. Пропели третьи петухи, она в гроб легла и крышкой накрылась, только платья край висит. Двери отворяют, воевода челяди говорит: идите, кости от парня соберите. А я живой стою! Подивились они, дали мне златник, велели на вторую ночь снова читать. Вот я круг начертил, стою, читаю. В полночь крышка-то с гроба слетает, боярская дочь вылезает – и ко мне! Ох, говорит, добрый молодец, красавец писаный, я тебя съем!

Слушая, Всеволод прикусил губу, чтобы не ухмыляться: таких страшилок он на посиделках наслушался немало. Бросил взгляд на Романа, желая разделить с братом удовольствие, но насторожился: Роман был напряжен и сосредоточен, даже вроде как напуган. Вот еще беда! Чего тут бояться, брехни этой?