– А у госпожи княгини твоей в горнице кто-то был, говор слышен, и голос мужской. Ну, госпожа Феофания и решила допытаться: кто? Пошли мы туда… с людьми. Дверь незаперта была. Вошли, а там… ты.

– Я?

– С ней, с госпожой молодой.

– Но как это… – Роман не мог вообразить, чтобы за него собственные домочады приняли кого-то другого.

– Я тебя видел, госпожа княгиня, – Богдалец глазами показал, которую княгиню имеет в виду, – и Игнат-ключник, и еще отроки теремные. Вот госпожа и огорчилась, что ты ей не сказал, что бываешь у жены. Кабы она знала, не стала бы искать.

– Так вы… так она… Она мне сказала, что тать завелся. Покражи какие-то, надобно следить… а это вы за моей женой… розыск вели?

– Истинно, господин.

Роман перевел взгляд на утирающую слезы Феофанию, но это зрелище ничего ему не прояснило.

Подумав, он без единого слова вышел из горницы.

***

С утра Апраксу немного лихорадило. Она проснулась с головной болью, со слабостью, но тут же вспомнила ночной переполох. От такого и захворать недолго! Подумала даже, не сказаться ли больной и не пролежать ли день в постели, но отогнала эту мысль. Феофания бросила ей открытый вызов, но первую, самой же затеянную битву с позором проиграла. Не стоило упускать успех, отсиживаясь у себя. Пусть Феофания больной притворяется! А ей, Апраксе, нужно выйти и показать, что ей-то нечего стыдиться! Теперь старухе и нет иной дороги, кроме как в Георгиевский монастырь. А княжий двор пусть видит, кто здесь теперь хозяйка.

Вариса уже причесала и почти одела молодую княгиню, как позади охнула Евланья, раздались уверенные мужские шаги. Апракса обернулась – в горницу входил князь.

– Роман! – Апракса вскочила, в приливе восторга забыв о недомогании. – Ты пришел!

Он явился утром. Не ночью, тайком, а при свете дня, на глазах у всего двора. Покончено с «игрой в полюбовника», с тайными ласками мужа и жены в угоду злобной старухе!

Легкой птицей Апракса метнулась к нему, бросилась на шею и поцеловала. Ощутила, что муж какой-то не такой, деревянный: прикосновение к нему не вызвало обычного отклика, не пустило волну будоражащего тепла по всему телу. Сам же он вздрогнул и, взяв за руки, отодвинул ее от себя. Не выпуская ее рук, будто боялся, что опять кинется, уставился ей в лицо.

– Ты что… Апракса?

– А ты что? – Она смотрела на него в изумлении. – Что не так? Или бабка за ночь померла от злости?

– Как ты можешь? – Роман выпустил ее руки и отстранился. – Бабушка мне мать заменила…

– Да знаю я! Сто раз эту песню слышала! – Теперь Апракса не боялась высказать ему, что было на душе. – Как она рук не покладала, сладок кус не доедала, все с вами двумя нянчилась. Да теперь-то вы уже не дитяти, а мужи. И ты – мой муж, законный, венчанный! Больше-то не станешь тайком ко мне лазить, будто тать?

– И здесь тать! Что творится? Я с ума сбрел? Или вы все?

– Да что с тобой опять? Заколдованный ты, что ли? – Голос Апраксы зазвенел отчаянием, и Роман с ужасом вообразил, что и эта сейчас пустится в плач. Хоть святых выноси, да и сам уходи! – Как ночь, так лебедь моя белая, супруга желанная! А как день – ты снова как чужой, знать меня не хочешь, будто я не жена тебе, а нищенка с паперти! Уже дитя ждем, а ты все на бабку оглядываешься?

Изумленно глядя на нее, Роман поднял руки, будто хотел силой удержать на месте свою голову.

– Дитя?

– О Пречистая Матерь Божья! – Апракса сильно всплеснула руками. – Ты уж верно не в себе! Ты забыл? Я тебе говорила! Сколько раз!

– Ночь… лебедь белая?

Апракса не ответила, пристально вглядываясь в его изумленное лицо. Это был не тот Роман, которого она в последнее время так хорошо узнала.

– У тебя что… – севшим голосом прошептала она, – на день память отнимается?

– Память… о чем?

– О том… как ты… как мы… Ты бываешь у меня… каждую ночь… с Покрова…

Апракса прикусила губу. Упомянув Покров, вспомнила, что сделала ради своего счастья. Как кричала в печь: «Дым-дымок, чад-чадок…» Как заклинала огненного змия высушить сердце Романа и присушить к ней, жене законной. Огненный змий наказ выполнил. Но, похоже, он был властен над волей Романа только ночью. Днем тот становился собой, и… днем он не любил ее. Ни на волос любви не было в его изумленных глазах. Только безграничное изумление, неуверенность и тревога.

Вот в чем разница. Ночной Роман не имел и следа этих слабостей: он был веселым, уверенным, даже беззаботным. Предавался любви всей душой и всем телом, не держа и мысли о чем-то другом. Апракса всем существом ощущала, как он сливается с ней в единое целое, и это было главным ее блаженством.

Но этот, дневной Роман совсем не помнил того, ночного. Невидимая стена между ней и мужем была так ощутима, что Апраксу тянуло поднять руку и ее потрогать. Все как в первые дни и недели после свадьбы, когда она молилась… молилась всем святым, прося господа обратить на нее любовь Романа. Иичего не помогало, пока Мамышиха во сне не подсказала ей вернейшее средство.

Апракса смотрела мужу в глаза, и его взгляд возвращал ее в те ужасные недели перед Покровом. В душе у нее что-то рушилось – беззвучно и неудержимо. Растаяли те райские палаты, где она прожила все время своей начарованной любви. Роман околдован – он не стал бы прикидываться сейчас, наедине с ней, он и правда не помнит, что делает ночью. Чары любви действуют только во тьме. А днем он не притворялся перед бабкой и прочими – он правда не помнил… не любил ее. Напрасно она надеялась, что сумела завладеть его любовью. Им завладели чары. И навела их она сама.

Ослабели ноги, бросило в жар. Апракса отвернулась и села на неубранную постель. Не глядя, махнула Роману рукой: уходи.

И он исчез также тихо, как делал это на исходе каждой ночи.

***

В этот раз Романова княгиня не вышла ни к обеду, ни к ужину. Евланья забрала на поварне кое-какой снеди для нее и для себя со служанками, и никто не спрашивал ее, в чем дело: о беременности молодой уже знал весь княжий двор. Никто вроде бы не говорил об этом вслух, но такие вести распространяются по воздуху. Бабы только переглядывались за спиной Евланьи и значительно кивали друг другу, лицами изображая сочувствие.

– Храни госпожу нашу Апраксинью Святославну матушка Пресвятая Богородица, – шамкала вслед Евланье бабка Ануша.

Старая княгиня тоже засела у себя. Челядь ходила притихшая: все до последнего мальчонки знали, что ночью в горницах была какая-то заваруха, столкновение между старой княгиней и молодой, но никто так и не понял, в чем дело. Князь же при этом был? Значит, полюбовника никакого не нашли, старуха молодую напрасно обвинила, а та оскорбилась. Терем затих, ожидая грозы, челядь шныряла неслышно, без обычной болтовни. Роман с братом выходили в нижние палаты, Роман занимался обычными делами, держался спокойно. На его осунувшемся лице отражалась мучительная внутренняя тревога, однако даже Иерофей не решился его расспрашивать.

После ужина к боярину-кормильцу подошел Богдалец и шепнул:

– Госпожа зовет.

Иерофей уже знал: Богдалец теперь в подчинении у Феофании, госпожа – это старая княгиня. Вслед за неслышно ступающим за отроком боярин поднялся в покои. Думал по пути: невесть откуда взялся этот Богдалец, а так прижился: предан, вежлив, почтителен, сдержанно-приветлив, а как чуток! Никогда не топнет, дверью не хлопнет, голоса не возвысит, на глаза не лезет, а как понадобится – оглянись, и он тут. Слова дурного не скажет. Золото, а не слуга. Спросить бы, откуда явился и нет ли там еще таких. Но было в Богдальце что-то, что затворяло путь любопытству: он не лез в чужие тайны и тем закрывал дверь к своим.

Кланяясь, Иерофей отметил: Феофания не больна, но очень расстроена. Бледна, лицо отекшее, взгляд тусклый. Рядом с ней сидел отец Клавдий, ее духовник, – лет пятидесяти, из бывших гридей, отчего она ему доверяла, огрузневший, морщинистый. Блекло-рыжеватые длинные волосы были зачесаны назад от низкого покатого лба и собраны в хвост, густая борода темнее волос, а глубоко посаженные голубые глаза всегда хранили сосредоточенное и печальное выражение. Отец его был в числе тех гридей, что сорок лет назад погибли на Избоище вместе с отцом и братом самой Феофании, она вырастила мальчонку-сироту, отпустила сперва в гридьбу, потом в иночество, и в старости он взялся стеречь от погибели ее душу.