– Она бы и второго внука мстить снарядила, – неодобрительно добавила княгиня Варвара. – Она кремень-баба: что не по ней, нипочем не смирится.

– Видно, так. И раз уж нет им от бога благословения, и последнего бы лишилась, осталась бы одна на пепелище, как ворона. Ох и упрямая же! – повторил Святослав.

– Нету ей, видать, счастья, – сказала боярыня Евланья. – И родом знатна, и умна, и собой, говорят, была недурна. Мой отец еще в молодых годах видел ее. А ни себе, ни людям счастья не дает. Гордыни в ней много. Ей бы, по стариковскому делу, давно в монастырь идти, бога молить о грехах своих, а она вишь, все воевать тянется. Внуков изведет, сама на́ конь сядет и в поле поскачет!

Четыре девушки невольно фыркнули от смеха, вообразив это несуразное зрелище: старая старуха под шеломом и в седле, с саблей в руке скачущая по чисту полю.

– Экая поляница! – прошептала Апраксе сестра Лаля.

Даже Лаля, младшая, была смущена и подавлена известием, что ее деды так подло обошлись с суздальскими князьями и их союзниками. Тень того позора они ощущали на себе, как брызги грязи, как дурной запах.

– Что же Феофания внуков-то не женит? – спросила княгиня Варвара. – Про младшего не знаю, а этот, что у нас, ведь не отрок, да, Давидович?

– Какой отрок, борода у него. Видать, от упрямства и злобы своей и не женит. Придет молодая княгиня, а старуху вон.

– Туда б ей и дорога! Вот бы бог послал Роману жену добрую. Он сидит, уж с бородой, а все старуху упрямую слушает, как дитя. А ей и думать уже не о чем, кроме своих давних обид. Женился бы он на деве молодой, чтобы умягчила его сердце, отвратила от вражды.

– Да уж его наглая смертушка чуть в мужья не взяла, – мрачно закончил Святослав. – Сидит теперь в порубе, как зверь лесной. Выпущу его – опять будет моей крови искать.

Дочери слушали его с вытаращенными глазами: мерещился волчий оскал в темноте подземелья, навевая жуть. Княгиня Варвара вздохнула.

– Так и что же – это до скончания века тянуться будет? – в тишине спросила Апракса. – Суздальские князья рязанским мстят, теперь вот плечеевский князь у тебя в полоне, за него будут мстить. Неужели никак нельзя это остановить? Ведь может…

Она запнулась, не смея сказать то, что подумала. Братьев у нее нет, но если бы кто-то так подло и предательски убил ее отца, она бы тоже всю жизнь ненавидела убийц, завещала эту ненависть сыновьям и внукам.

Но как же, тут же испугалась она собственных мыслей. Ведь, отправляя мужа, сына, внука на войну ради мести, так легко потерять его и тем дать оставшимся новый повод для мести!

Да и кто же мстит? Только язычники, бесовы поклонники. Христиане прощают… Но Феофания плечеевская за сорок лет не простила рязанским князьям и их союзникам гибели отца и брата. А она, Апракса, разве простила бы?

Тут пришел отец Ивлой. Монах вронского Никольского монастыря, он прожил уже лет семьдесят, но, как говорила княгиня Варвара, он будто живой водой умывается: лицо с приятными правильными чертами оставалось почти гладким, только у глаз виднелось несколько тонких морщин. Боярыня Евланья как-то обмолвилась, что в молодые годы отец Ивлой был очень хорош собой: она видела его еще девочкой, когда он только вернулся с Афона, где прожил лет десять. Сейчас он был совсем седым, и красили его не столько черты, сколько разлитое в этих чертах выражение какой-то голубиной чистоты, тишины и мира. Годы его выдавала только легкая дрожь рук. Пальцы правой когда-то очень давно были изувечены, как будто их зверь какой грыз, а уцелевшее неправильно срослось. С Афона отец Ивлой вернулся искусным врачевателем. Из-за руки он многого не мог делать сам, и ему помогал какой-нибудь из молодых братьев или послушников. Сегодня это был брат Иларион, богатырь с виду; Апракса из терема слышала снизу его громкий голос, из-за которого даже кроткий отец Ивлой порой звал его братом Иерихоном.

Апракса помнила отца Ивлоя, сколько саму себя. Если кто-то в семье хворал и с хворью не справлялась обычная женская мудрость, посылали в Никольский монастырь. Еще пока она была девочкой, отец Ивлой подолгу сидел с ней, рассказывая о разных чудесах. «Имя твое, по-гречески – Эвпраксия, сие значит делающая добро, добродеятельница, – говорил он, и Апраксе это очень нравилось. – Через доброделание всякий крещеный уподобляется богу. Мы, христиане, созданы во Иисусе Христе на добрые дела, кои бог предназначил нам исполнять. Кто делает доброе, тот и богу угодит, и приготовится к царствию небесному. Если душа совершает добрые дела, то Дух Святый обитает в ней. Тебя, дочка, само твое имя укрепляет, не отступайся от него, держись доброделания…»

Добродеятельница! Слово было непривычное, значительное, за ним крылось нечто могучее, источающее свет. Апракса слушала и думала, иногда поглядывая на дрожащую изувеченную руку отца Ивлоя: должно быть, бесы хотели отгрызть ему руку, чтобы не дать делать добрые дела. Понимая, что он и ее тянет на дорогу этой борьбы, Апракса чувствовала и воодушевление, и страх. Доброделание – верный путь к спасению; но путь в царство святых не может быть легким. Протянешь руку с хлебом к голодному, а он и вцепится зубами тебе в пальцы… Поначалу она даже боялась подавать милостыню у собора, когда с матерью ходила на пение[53]. Ни разу никто не пытался ее укусить, но эти опасения с годами не ушли совсем. Бес не так прост, он хоть всю жизнь будет удобный случай сторожить…

Святослав встал навстречу старому иноку, попросил благословить, потом и княгиня с дочерьми. Старца усадили, спросили, как там пленник.

– Ничего, бог милостив, оправится, – рассказывал инок. – Раны я ему перевязал, хоть он крови потерял много, но калекой не останется. Голова болит, поднять не может, но это от ушиба, череп вроде цел, не треснул. Трещины в ребрах, пусть лежит смирно, они и заживут. Руку ему свой отрок вправил, что сейчас за ним ходит. Полежит, оправится, и будет опять молодец молодцом. Счастье, что быстро его из-под коня вытащили. Пока падал, мог бы и шею свернуть.

Святослав слушал его с облегчением: умри Роман у него в порубе, потом скажут, удавил или голодом уморил. Им, внукам рязанских князей, всякое лыко в строку. Но и с некоторой противоречивой досадой: когда Роман оправится и снова станет молодцом, придется решать, что с ним делать.

На другой день Апракса, стоя на высоком крыльце, снова увидела входящего во двор отца Ивлоя и сразу вспомнила о пленнике. Издали поклонилась старому иноку и, прячась за столбом, проследила, как тот прошел к двери в подклет. Она хорошо знала подклет: там хранились бочки с квашеной капустой и прочие такие припасы. В дальнем углу пряталась лестница еще ниже – в поруб, и к ней девушки не приближались. Иногда там сидел какой-нибудь разбойник, душегуб, и казалось, от самой дубовой, окованной железом крышки над лестницей веет злом. И сейчас там, в этом обиталище разбойников, лежит Роман плечеевский? Снова вспомнился Христос, казненный заодно с двумя разбойниками, и то, как Роман пострадал из-за готовности отдать жизнь за братьев… Апраксу потрясало это сходство, неведомый Роман не уходил из мыслей. Она не знала даже, как он выглядит, и видела кого-то похожего на архангелов с храмовой росписи: юноша с прекрасным лицом с суровым взглядом, с пышными рыжевато-золотистыми волосами, с копьем в руке…

Апракса и дальше мысленно следила за иноком: вот отец Ивлой спускается по ступеням – выемкам, вырубленным в толстом бревне, – как оглядывается, пока глаза привыкнут к темноте. Апракса была бы рада оказаться сейчас вместе с ним и тоже посмотреть на пленника. Но ей оставалось стоять на крыльце и лишь гадать, как же Роман там устроен – не положили же раненого на каменный пол с гнилой соломой? Но хотя бы свечу ему дали, или он лежит в темноте, как покойник? Апракса содрогнулась, и отчего-то ей стало неловко. Пусть Роман и враг отца, но не по-христиански было бы оставить его, раненого, в темноте подземелья только за то, что он был храбр на поле битвы. «Положит душу свою за друзей своих…» Эти слова часто всплывали в памяти Апраксы, и каждый раз она содрогалась, как будто Михаил Архангел со стен собора касался ее души огненным крылом.