– В селе их держать незачем. Пусть в лесу сидят, а как стемнеет, приходят в огород, будете им пропитание выносить. Тебе же легче – иначе ты ко мне сюда не набегаешься, то с крупой, то с яйцами, то с творогом, то еще с чем. А если и правда хочешь с них шкуры звериные снять… Не передумала?
– Ну… – Елесу смутила мысль, что два оборотня отдаются на ее попечение. – Попробовать бы можно…
– Тебе и то сподручнее. Сошьешь рубахи – сразу и наденешь на них. Искать не придется.
Елеса привыкла слушаться отца: лучше всех в семье она понимала, как велико его скрытое могущество. Если он решил передать ей заботу о двух невольных волках, оставалось подчиниться. Ее томили опасения – в селе трудно скрыть такое диво, как два лесных волка в огороде, уж слишком много вокруг чужих глаз, а ночи теперь короткие и светлые. Однако мысль стать ненадолго их повелительницей щекотала сердце и воодушевляла. Вспоминалась Баба-Яга, по чьему свисту звери лесные сбегались со всех сторон…
В полдень оба волка уже сидели перед избой, словно два преданных пса. Елеса вынесла им горшок ухи и смотрела, сидя на завалинке, как они жадно едят. Младший уступал старшему, а тот, опомнившись, отодвигал голову, давая тому тоже поесть. Елеса вглядывалась, пытаясь различить в зверином облике уже известные ей человеческие черты, но нет. Единственное, что было заметно – как волки эти двое были довольно неуклюжи, а старший хромал на две ноги.
– А теперь слушайте, сынки! – сказал волкам Ермолай, когда они поели. – Вы не гривна золотая, нечего вам у меня на шее висеть. Пойдете с дочкой, – он указал на Елесу, уже готовую в дорогу, с пустым коробом за спиной, – в село Милово. Жить будете в бору, а перед ночью пробираться в огород, там она вас кормить станет. Людям на глаза не лезьте – увидят вас в селе, живо мужики застрелят. А будете умны – авось получится вам человеческий облик вернуть.
Волки опустили головы, замели хвостами, стали тыкаться лбами в колени Елесе и Ермолаю. Они сохраняли человеческий разум, понимали, какое несчастье с ними случилось, и очень хотели избавиться от серых шкур.
В этот раз Елеса шла домой, сопровождаемая парой серых лесных псов. Хромой быстро уставал, садился на дорогу с грустным видом, и Елесе приходилось ждать, пока он отдохнет. Добравшись до места, она, не выходя из леса, показала им тропку через выгон и смородиновые кусты на задах своего огорода. В тот же вечер они ждали ее на условленном месте. Елеса пришла с Агнеей – показать матери отцовский подарочек. Агнея, шепотом охая, качала головой и всплескивала руками. В следующие дни молоко от коровы и коз шло на сыр и творог, их волки охотно ели. Они пожирали яйца, кашу, хлеб, прошлогоднюю вялую репу – все, что Агнея могла им уделить.
Елеса тоже понесла убыток. На другой день после возвращения с заимки она открыла большую укладку со своим приданым и хмуро в нее уставилась. Обилия женихов она не ожидала, хоть срок замужества для нее уже подошел. Однако, как порядочная девица, исправно посещающая посиделки, приданого она набрала достаточно, и теперь частью его предстояло пожертвовать. Хорошо помня, сколько труда вложено в каждый кусок полотна, она долго с сомнением разглядывала косяки плотного нового льна, сотканного ее руками и отбеленного на снегу, но все же выбрала два куска, пригодных на мужские рубахи. Вздохнула: не для волка лесного – для будущего мужа, для тестя и деверя, еще ей незнакомых, назначалось это полотно! Не так чтобы она жаждала этого знакомства, но когда-нибудь придется же. Когда сыщется удалец, что не побоится взять за себя дочь и внучку ведунов.
В первую ночь она взяла один кусок, разрезала на пять частей[44] и принялась шить, сидя под оконцем, где было светлее от месяца. Агнея спала, и Елесе не требовалось мешать ей, зажигая огонь: она открыла «заячий глаз» и видела свою работу немногим хуже, чем обычная девка при свете дня. Сама над собой посмеивалась тайком: ой да где же это видано, чтобы заяц волку рубаху шил?
Шить рубаху, даже мужскую, покороче женской, за одну ночь – работа непростая, тем более что летняя ночь не так уж длинна. Уже на белой заре Елеса кое-как свернула готовую рубаху, сунула в ларь и мгновенно заснула. Поспать ей удалось недолго – вскоре Агнея встала доить корову, собирать яйца, варить кашу – себе на завтрак, волкам на ужин. Весь день Елеса в полусне ворошила сено, а вечером, покормив волков, сразу завалилась спать. В этот вечер их и приметила Нушка Квашня: усталая Елеса позабыла накинуть чары, отводящие глаза.
Еще два дня Елеса «отдыхала» за работой на покосе и в огороде. Но после посещения старосты Дементия поняла: тянуть нельзя, иначе два волка погубят и себя, и их с матерью. Проводив Дементия, снова открыла укладку и вынула второй косяк полотна…
– Сегодня далеко не уходите, – предупредила Елеса волков, когда в густых сумерках пришла на опушку леса кормить их. – Ложитесь здесь. Утром увидите, что будет.
На прощание она потрепала обоих по головам, взяла в ладони морду младшего и вгляделась в волчьи глаза, мерцающие зеленым. Под руками ее была плотная длинная шерсть, пахло зверем, из пасти вырывалось горячее дыхание, хоть и не такое зловонное, как у обычных волков, питающихся еще теплым сырым мясом, а то и падалью. Трудно было поверить, что подлинный облик этого существа совсем иной. С тех пор как оба невольных волка держались близ Милова и приходил к ней за едой, Елеса раза два отыскивала их ночью: тянуло увидеть их истинный облик. Поев, они удалялись в лес, но недалеко: человеческая природа заставляла их держаться поближе к жилью, хотя это-то жилье и грозило им смертельной опасностью. Застанут их мужики возле стад – устроят облаву, застрелят, заколют рогатинами. А эти два обалдуя ни убежать, ни защититься не сумеют, с грустью думала Елеса. Смогут они хотя бы ради спасения своей жизни впиться зубами в чье-то горло? Или сядут наземь и закроют лапами головы, как дети? Елеса находила их в десяти шагах от опушки: они спали под кустом, и с каждым разом их одежда выглядела все хуже и хуже. Правда, отъевшись, они выглядели уже не такими измученными. «Заячий глаз» позволял Елесе хорошо рассмотреть их. Она даже решалась прикоснуться к лицу младшего, убрать прядь грязных волос, провести пальцами по высокому лбу. С замиранием сердца она думала: а что если он вдруг возьмет и проснется? Откроет глаза, приподнимется и увидит ее? Мысль об этом овевала душу и радостью, и страхом. Что он подумает, увидев перед собой незнакомую крестьянскую девку? Примет за ведьму? Решит, что она и обернула его волком? Это если он не знает, кто виновник его беды. Но хотя бы скажет, кто такой и откуда.
Да что мне за дело, обрывала Елеса эти мысли. Убежит – только хвостом вильнет. Но сон их был так глубок, что ее присутствия они не замечали. Все сильнее Елесу мучило любопытство: кто же они такие? Чье колдовство их обернуло зверями, по какой вине? Агнея прислушивалась к бабьей болтовне, но никаких слухов о свадьбе, где бы жених с приятелем обернулись волками, не доходило. Да и не время сейчас для свадеб, Ильин день на носу.
В последний раз Елеса пришла в лес вместе с матерью. Рубашки она сшила, но к ним требовалось «сильное слово», а им Елеса не владела. «Сильные слова» принято передавать от бабки к внучке, но Соломонида умерла еще до замужества Агнеи, Елеса бабкиного веку не захватила, и учила ее мать. Заучить «сильные слова» может даже дитя, но применять их к делу позволено при двух условиях: когда исполнится тридцать лет и если к тому времени умрет наставница.
Агнея не имела «заячьего глаза», и Елеса, держа под мышкой две свернутые рубахи, вела мать за руку. Та шепотом охала, то и дело спотыкаясь. Наконец они пришли к кустам, где Елеса в сумерках кормила волков. Приближалась она с замирающим сердцем: что, если их здесь не окажется? Вдруг они этим вечером наткнулись на ловцов? Или тот, кто их заколдовал, приказал им убраться от нее подальше? Тогда и труды все пропадут даром, и тайна будет мучить ее до скончания века.
