– А Самарский будет снабжать нас материалами?

– Что-то вроде того.

– Надолго мы здесь? – Макс повернулся к выходу.

– Официально – до того, как тебя можно будет с помпой транспортировать в лагерь.

– Уже можно.

– Ага, – Леша пошел рядом, волочившаяся следом швабра оставляла влажный след, – только никто не будет гонять вертушки ради трех студентов. Лиса могла бы настоять, но она молчит, словно ее все устраивает, – Грош хмыкнул, – а наши уже получают распределения на специализацию, – с тоской протянул друг.

– Мы тоже получим.

И он не ошибся. Они получили. Через три дня, когда Макса уже перевели из медблока в обычную комнату по соседству с Игроковым и еще двумя студентами, которые в отличие от них проходили здесь настоящую практику, собираясь стать пси-историками.

Транспорт за ними должен был прибыть через десять дней. Десять дней ожидания. Настю он видел от силы раз пять, и каждый раз она предпочитала делать вид, что они не знакомы. Она разговаривала с Вороновым, которого Грош окрестил студентом номер один, шумным и увлекающимся толстяком, улыбалась Сухареву, студент номер два, отчаянно краснеющий при встрече с ней глазами. Иногда Лиса даже обращалась к Игрокову. Но не к Максу. И не к Калесу.

Когда принесли письма, они сидели в красном зале (так здесь называли комнату со стенами цвета крови и дюжиной постаментов вдоль них). Диван для отдыха в центре, на котором устроился Игрок с книгой по истории. Воронов и Сухарев за широкими рабочими столами рассматривали сквозь гигантские лупы осколки прошлых эпох. Парни то и дело записывали в толстые тетради в клеточку кривобокие значки, отдаленно похожие на буквы.

Их научный руководитель, профессор Дорогов, снимал со стены обломок фрески, шириной сантиметров двадцать шириной и чуть более пятидесяти длиной. Калес, только что притащивший студентам коробку с реактивами и поставивший звякнувший содержимым ящик, скалил зубы Грошеву.

На Макса многие смотрели. Его спутники успели хоть немного влиться в коллектив, тогда как парень оставался чужаком, не врагом, а скорее вызывающим любопытство незнакомцем.

Фреска качнулась в руках профессора и едва не ударилась о стол. Макс сделал шаг и придержал край каменного изображения.

– Спасибо, – поблагодарил он и положил экспонат перед толстяком.

– Что это? – спросил Грошев, рассматривая грубые изображения людей.

– В нашем полку прибыло, Иван Аверович, – рассмеялся сидевший за соседним столом Сухарев.

– Это то, над чем мы работаем, – ответил профессор, нестарый, начавший лысеть мужчина в растянутом свитере с заплатами на локтях.

– Над чем там работать? – оторвался от книги Леха. – Без обид, проф, но какая польза от того, что вы узнаете, в какой горшок мочился по утрам Керифонт Первый?

– Ну, хотя бы такая, что не пить из этого горшочка чай.

– Разве что, – буркнул Леха.

Профессор смахнул тонкий слой пыли и указал Максу на ближайшее изображение. Человеческая фигурка стояла, вытянув руки с развернутыми ладонями, будто останавливая что-то невидимое. Рядом стоял еще один человек, но его вытянутые руки сменили положение, теперь они простирались ладонями вверх, словно он подставлял их подо что-то.

– Попробуйте сделать то же самое, – предложил Иван Аверович.

– Что? – не понял Макс.

– Это не смертельно.

Грош оглянулся, справедливо полагая, что его разыгрывают. Леха смотрел поверх страниц. Гвардеец остановился в дверях, Воронов и Сухарев делали вид, что ничего особенного не происходит.

– Смелее. Нет ничего страшного в том, чтобы вытянуть руки, – поторопил Дорогов.

Макс пожал плечами и поднял ладони, готовясь оттолкнуть нечто невидимое. Толстяк, оказавшийся напротив, возмутился:

– Эй, не на меня!

Грошев отвернулся, теперь он смотрел прямо на Калеса, которого упражнения псиоников не впечатлили.

– А теперь разверни ладони во вторую позицию, – скомандовал Дорогов.

Грош подчинился. Несколько секунд стояла тишина, а потом толстяк засмеялся, книга в руках Игрокова подозрительно подрагивала.

– Все то же самое, но с энергией. Точка приложения – нижний центр, направление – смещающийся по дуге вектор от большого пальца к мизинцу. Силы насколько хватит, не жалей, вряд ли…

Мужчина не договорил, потому что Макс сделал то, что от него требовали, вывернул ладони, одновременно собирая силу и посылая по дуге. Он наслаждался каждой секундой, легкостью, с которой энергия потекла по пальцам. Чистая, терпкая, по-прежнему ощущаемая как тягучий запах озона, вызывающий сухость во рту, как перед грозой. Но на этот раз в нем не было ничего неприятного.

Подчиняясь движению ладони, сила закрутилась. С рук сорвалась воронка. Именно так он ощущал ее – быстрое завихрение, оттолкнувшееся от ладоней. Дверь открылась, не видевший и не чувствовавший ничего особенного Калес отошел в сторону, пропуская в зал высокого седого мужчину. Вошедший на секунду замер и сделал инстинктивный шаг назад. Воронка, провернувшись с десяток раз, рассыпалась. Дорогов покачал головой.

– Илья, будь на вашем месте блуждающий, его притянуло бы к ладоням как магнитом.

– И зачем это нужно? – спросил Игрок. – На практике?

– Это-то мы и выясняем, – ответил Сухарев. – Вихревые модификации – новое слово…

– Скорее уж старое, – перебил вошедший. – Иван, ты снова вербуешь сторонников. – Мужчина поднял руку и провел по коротким седым волосам. Макс знал это движение. После того как подстригся сам, долго не мог отвыкнуть от такого же бессознательного жеста.

– Разве это плохо? Псионики к нам не рвутся, все больше в спасатели или опера. – Профессор подал седовласому руку и представил его Максу: – Цаплин Илья Веденович, аудитор, присланный из Центра для инвентаризации.

– Всего лишь бухгалтер, а не псионик, так что со мной можешь не стараться, – рассмеялся седовласый.

Черты лица мужчины были словно немного опущенными книзу, уголки век и губ, острый подбородок, чуть более светлая полоска кожи под носом, наверняка он недавно сбрил усы, – все это придавало его лицу печальное выражение, так что улыбка выходила не очень веселой, несмотря на собирающиеся вокруг глаз лучики.

– Ничего подобного. Мне нужны все, – парировал Дорогов.

Грошев посмотрел на следующего увековеченного в камне человечка. У того было четыре руки и воткнутый в голову штырь, который вылезал в паху. Псионика прошлого накололи на гигантскую булавку, словно насекомое. Все четыре руки были подняты на уровень груди, ладони сложены одна на другой. В соседнем изображении наколотый на штырь развел руки на уровень плеч, да так и замер. Третьей картинки не было, только неровный край скола.

Парень поймал себя на том, что бессознательно пытается скопировать движения, все так же по дуге подавая силу в ладони. Энергия лентой облетела вокруг него и исчезла.

– Тайн у нас больше, чем желающих их разгадывать, – с грустью сказал профессор и указал на часть расколотого щита. – Максим, – попросил он, – бросьте сюда силой. Любой модификацией на ваш выбор, вы же знаете, пси-энергия не влияет на предметы, так что не стесняйтесь.

Макс не стал тратить время на создание чего-то сложного, а снова выпустил подвижную, будто бы живую, модификацию воронки, щедро зачерпнув силы.

Обломок щита дрогнул, подставка заскользила по постаменту, металлический обломок с большими коваными заклепками вдруг взлетел в воздух. Кто-то закричал, и тяжелое железо врезалось ему в запястье, едва не опрокинув Грошева навзничь. Он моментально почувствовал слабость. Энергия иссякла, и кусок старого железа, громыхая, покатился по полу.

– Не влияет? – вскочил Леха. – Что это за шутка?

– Интересный эффект, – задумался профессор.

– Невозможный, – добавил Макс.

– Минуту. – Дорогов поднял осколок щита, подставку, установил их обратно на постамент и скомандовал: – Кирилл.

Толстяк швырнул в щит сгусток энергии, хаотичный, рваный, без вектора. Чужая сила воняла перегаром и дешевым одеколоном. Бросок угодил в центр тусклой поверхности и отскочил в сторону, пролетев между вздрогнувшими гвардейцем и аудитором.