– Если вам что-то подписать, давайте, я подпишу, – торопливо зашептала она, прозрачный, словно стекло, кад-арт качнулся вперёд.

– Нет, мы по поводу Эилозы, – сказал Гош.

– Татька! – заорали снова.

Женщина побледнела и прижала руку к горлу.

– Эилоза умерла. Уходите.

– Знаю. Она пришла ко мне после, – женщина дёрнулась, словно я её ударила. – Понимаете, она исчезла, – торопливо заговорила я. – Никто, кроме меня, её не регистрировал, но должен же быть ещё кто-то.

– Эилоза умерла! – она повысила голос и отшатнулась. – Она умерла и похоронена. Слышите?

– Да, – ответила я, пытаясь представить, каково мне будет, если однажды на пороге будет стоять человек и спрашивать о маме или отце, я так и не набралась смелости узнать у псионников, вернулся ли хоть кто-то. – Пожалуйста, скажите, к кому она могла пойти? Придирчивой учительнице? Одноклассникам? Заклятой подруге?

– Татька, – взревело ближе, – курва!

– Нам нужно имя. И мы уйдём.

– Лёшка Веснявин, она с ним в одном классе училась, – женщина ухватилась за ручку. – Уходите.

Дверь захлопнулась, и в неё с той стороны ударилось что-то тяжёлое. Торопливый женский голос, захлёбываясь, объяснял, мужской ревел, последовал ещё удар.

– Пошли, – скомандовал Гош. – Если бы ей нужна была помощь, она бы попросила.

– Уверен?

– Нет, – звуки стали стихать, – всем не поможешь. Сейчас она не примет помощи ни от кого.

«Всем не поможешь», – какая мерзкая фраза. Уходя, я оглянулась на дверь раза два.

Три минуты потребовалось специалисту, чтобы выяснить адрес Веснявина, и десять, чтобы добраться до частного сектора, вплотную лепившегося к высотным многоэтажкам. Коробки из бетона и стали сменились приземистыми деревянными постройками, асфальт дорог – бугристым замерзшим песком, городской гул – хрустом лопающегося под колёсами льда.

Дверь открыли сразу, словно ждали. Парень, виденный мной один раз в жизни, за прошедшие два года вырос. Разница между четырнадцатью и шестнадцатью была очевидна. Он по-прежнему остался прыщавым подростком, но теперь я бы его так просто из автобуса не выкинула. Худой и сутулый пацан был выше меня на голову.

– Чего надо? – спросил он ломким голосом.

– Того, – Гош пнул дверь и бесцеремонно ввалился в прихожую, – родители дома?

– Нет, а чё?

– Ничё, советую позвонить, – Гош достал корочки. – Корпус правопорядка.

– Да ладно, – Лёшка близоруко сощурился, – я ничего не делал.

– Что у тебя с Эилозой Тавриной произошло?

– Ничего, – парень оглянулся куда-то вглубь квартиры. – Она давно умерла.

– Два года и три месяца, – вставила я.

– Мне вызвать службу контроля? – уточнил Гош.

– Нет, – парень снова оглянулся. – Послушайте, чего вам от меня надо? – вопрос прозвучал беспомощно.

– Гош, выйди, – попросила я.

– Зачем?

– Она здесь, – я повернулась к пацану, – где твой кад-арт?

Веснявин машинально поднял руку к груди и провёл пальцами по футболке. Камня разума не было. Именно так любит общаться Эилоза.

– Буду за дверью, – кивнул псионник и, пристально посмотрев на парня, вышел на крыльцо.

– Она этого не забудет, – сглотнул пацан и повёл меня по полутёмному коридору.

Я разглядела очертания плиты и мойки – справа располагалась кухня. Слева – пара закрытых дверей, стена с растительным узором обоев, под ногами линолеум. Обычный дом обычной семьи.

– Она в меня влюбилась, – выпалил Лёшка, прежде чем взяться за ручку очередной двери. – Ну, может, и не влюбилась, так, запала, а я парням рассказал. Они ржать начали. Элька ревела и со мной не разговаривала до самого… того.

Я вытолкнула её из автобуса и получила хвост, а этот оплевал чувства и удостоился лишь редких нерегистрируемых посещений. А ещё говорят, высшая справедливость существует.

Веснявин открыл дверь. Эилоза стояла посреди комнаты, невысокая, хрупкая, почти красивая, вечно обречённая общаться с теми, кого ненавидит. Увидев меня, она не удивилась, не задала ни одного вопроса. Мёртвые лишены любопытства и эмоций, за исключением ярости.

– Поговорим?

Она молчала.

– Знаю, почему ты не приходишь. Знаю, что подсунули мне в дом, – я остановилась напротив. – Ты сказала: «Много чего» случилось, может, теперь расскажешь?

– Нет, – она смотрела только на парня.

– Нет? Тогда ты не вернёшься. У тебя останется только он.

Я врала, лоскуток уже изъяли, и ничто не мешало ей прийти в гости. Люди, в отличие от блуждающих, умеют врать весьма неплохо.

Девушка, почти девочка, повернулась.

– Она приходила.

– Кто?

– Тень.

– Эилоза, пожалуйста, – попросила я, – кто?

– Она была тёмной. Совсем. Сквозь неё не видно тумана.

– Мужчина? Женщина?

– Вы все одинаковые.

Я закрыла глаза и сосчитала до пяти, если сейчас сорвусь на призрак, самой потом стыдно станет, как тогда в автобусе.

– Извините, что помешала, – пробормотала я, отворачиваясь, – не знаю, что за мужик живёт с твоей матерью. Отец? Отчим? Сожитель? Если это не приобретение последних дней, вряд ли он был тебе другом.

– Не могу войти туда, – Эилоза шевельнулась, тёмные глаза вспыхнули. – Она там, и я не могу.

– Верю. Но вряд ли он сидит возле неё двадцать четыре часа в сутки.

Призрак склонил голову. Я шагнула за порог, там меня и нагнал её голос.

– Нет власти большей, чем мы даём над собой сами. Это сказала ты, – я развернулась, но девушка уже уходила, растворялась в воздухе.

Парень вздохнул. Чего было больше в этом звуке, облегчения или разочарования, не знал и он сам.

Слова, брошенные в спину, отозвались болью, а потом воспоминанием. Когда-то Эилозе раз за разом приходилось слышать от меня эту фразу. Схватив телефон, я набрала номер. Он ответил после первого гудка.

– Илья, – закричала я, выбегая на крыльцо, – помнишь, что, по-вашему, написала Нирра в предсмертной записке?

– Нет власти большей, чем мы даём над собой сами. Изречение изволистов, – устало отозвался Лисивин.

– Я знаю, чья это фраза. И я знаю, что бабушка не могла её написать.

– Лена.

– Выслушайте, – Гош пристально посмотрел на меня. – Когда Эилоза в первый раз пришла, я…

– Первый хвост – это всегда страшно, – отозвался бабушкин друг, – представляю, как ты испугалась.

– Нет, не представляешь, – Гош открыл дверцу, и я забралась в машину. – Не можешь. Когда что-то невидимое наваливается на тебя среди ночи и ты падаешь, падаешь. Снова и снова.

– Лена, успокойся.

– Я спокойна. Когда Влад привёз ко мне Нирру, я сидела в шкафу, держа в руках самый большой кухонный нож. И как заведённая повторяла эту фразу. Знаешь, когда надежды не остаётся, начинаешь верить во что угодно, даже в волшебные слова.

– Тебя же предупреждали, что так будет, – я слышала в его тоне мягкий укор, – и я, и Нирра.

– Слова тех, кто ни разу не переживал атаку, звучали неубедительно, – продолжала я. – К тому времени я не спала уже двое суток. Угадайте, что сказала Нирра?

– Что?

– Что нет ничего глупее, чем цепляться за слова идиотов, которые из-за них же и умирали сотнями. Понимаете?

– Не очень.

– Она могла написать что угодно, только не эту глупость, в которую сама не верила. Это же Нирра!

– Теперь послушай меня, – в трубке что-то зашумело. – Была проведена почерковедческая экспертиза. Писала Нирра.

– Но…

– Мало того, листок был идентичен тем, что лежали у неё на столе, пачку открыли не более суток назад. Лена, всё проверили и перепроверили.

Я не выдержала, сбросила вызов и, не глядя, швырнула телефон. Он стукнулся об пол и отскочил куда-то под ноги. Никто не хотел верить, что Нирру Артахову убили. Никто.

Меня разбудили ночью, выдернули из сна, в котором я бегала по дому с обоями в цветочек и открывала все двери. Одну за одной, пока не нашла кабинет бабушки. Я не могла остановиться, хотя уже знала, что там увижу. И кого.