– Ужин был шикарный. Спасибо.
– Не за что.
– Люциан… помнишь мы говорили о том, чтобы ты сходил за металлом, который поможет мне сдерживать магию?
– Без тебя. Помню. Еще я помню, что мы договорились, что пойдем вместе.
– Да, но я заболела. Мы и так потратили много времени, а теперь еще непонятно, сколько мне придется восстанавливаться. Ты мог бы сходить за ним, а я…
– То есть я правильно понял, что ты предлагаешь мне тебя бросить и уйти за какой‑то дрянью? Одну? После болезни.
– Люциан, это была простуда!
– Мы не знаем, что это было, у нас нет средств для диагностики, ни твоих из техногенного мира, ни моих из Даррании.
– Я прекрасно знаю, что это было.
– Я за тебя рад, но я без тебя никуда не пойду. Мы останемся здесь ровно столько, сколько тебе потребуется для восстановления, а потом пойдем. Вместе.
– Хорошо. Тогда идем вместе. Завтра утром.
– Ты серьезно? – Он скептически посмотрел на нее. – Ты еле держишься на ногах.
– А давай ты не будешь за меня решать! – Она поставила тарелку на пол и вскочила. – Вот, я отлично держусь на ногах. Видишь?
– Да что с тобой произошло, пока меня не было⁈
– То, что мне надоело лежать тут бревном и быть бесполезной.
– Ты не бесполезная, ты чувствуешь себя неважно! Лена, у тебя утром был жар.
– Спасибо, дорогой медбрат, я помню. Но я хочу решать сама, что делать.
– То есть ты хочешь решать и за себя, и за меня?
Она сжала кулаки.
– Как хочешь, Драгон. Завтра утром мы выдвигаемся, и ты или идешь со мной, или идешь один, или остаешься. Выбирай!
Люциан резко поднялся, чувствуя, как внутри просыпается дракон. Не тот, которого он не ощущал уже давно, а иносказательно. Потому что Лена обладала загадочным даром, помогающим ей вывести его из себя в считаные секунды.
– Я остаюсь, ты остаешься. Пока тебе не станет лучше. Это не обсуждается.
– Да ладно? И как ты меня остановишь? – Она сжала кулаки. – Попробуй меня остановить, Драгон!
Люциан плотно сжал губы, понимая, что ничто из того, что он может сейчас сказать, говорить не стоит. По крайней мере, именно сейчас. Потом – может быть.
– Тебе стоит отдыхать, Лена, – сказал он и вышел за дверь, прикрыв ее за собой.
В дверь что‑то ударило, хрустнуло, звякнуло, и Люциан понял, что одной тарелкой в этом доме стало меньше.
Амильена Эстре
Это был второй их совместный загородный пикник, и второй раз, когда Амильена чувствовала относительное подобие свободы. Свободы от наблюдения – она знала, что за ней наблюдают. Здесь наблюдать, не будучи замеченным, было просто невозможно: с одной стороны река, с другой – лес. Дорога, по которой они приехали с Берроузом на маджикаре, была вся открыта, как на ладони.
– Это так странно, пользоваться достижениями науки, когда можно просто открыть портал.
– В этом есть своя особая прелесть, – произнес Въерд. Откинувшись на локти, он смотрел на небо, где пышные облака застыли неподвижно, как будто вообще не двигались. Амильена знала, что это обман зрения, иллюзия, в точности так же, как и весь этот спокойный день, выдернутый из ее реальности. Но это было удивительно тепло. Безмятежно. И правильно.
Никакого надрыва, никакой драмы, ни‑че‑го. Как будто вся Дарранийская реальность отодвинулась и застыла во времени, как эти облака.
– Какая же?
– Например, можно насладиться видами, пока едешь на место. Портальный переход просто перетряхивает твои внутренности и выплевывает из одной точки в другую.
– Зато не нужно тратить время на дорогу.
– Мы и так тратим время на всякую ерунду, Амильена. Чем хуже дорога, в которой хотя бы можно любоваться тем, что тебя окружает?
Он повернулся и посмотрел на нее. Сейчас, в рубашке с закатанными рукавами, в расстегнутом жилете, с падающей на лоб прядью Берроуз точно не выглядел жестким саркастичным ректором. Кажется, он даже помолодел. Или не кажется – морщинки, собравшиеся в уголках глаз, скорее добавляли ему привлекательности, чем возраста.
– Может быть, – призналась она. – У меня было не так много свободного времени, чтобы позволять себе такие поездки. Да и в целом…
– Да и в целом, у драконов так не принято. Маджикары – они больше для тех, кто вынужден пристально следить за расходами магии.
– Вот только не надо обвинять меня в расточительстве, – фыркнула она.
– Я ни в чем тебя не обвиняю. Просто говорю, что иногда можно взглянуть на жизнь под другим углом и увидеть нечто новое и интересное.
В корзинке с охлаждающими артефактами лежали продукты, но они ее так и не открыли. Надо было все красиво разложить, но все, на что хватило Амильены – это красиво лечь поверх клетчатого пледа самой. Сейчас она окончательно расслабилась и откинулась на спину, заложив руки за голову. Когда она в последний раз так лежала, просто глядя на небо и ни о чем не думая? Кажется, никогда.
На ней с детства был целый ворох обязательств, который она таскала на себе, как океанский ползун – свой домик. Это только кажется, что если ты родилась в аристократической семье драконов, тебе повезло. Нет, ей определенно повезло, что отец не заставил ее выйти замуж, особенно когда пришел в ярость из‑за истории с Валентайном, но…
Странное дело, сейчас она вдруг поняла, что та история тоже больше не причиняет боли. Она больше не чувствовала себя виноватой за то, что совершила такой выбор, который долгое время считала ошибкой. А даже если он и был ошибкой, за которую она расплачивалась до сих пор, в этом участвовали две стороны. Когда Амильена предпочла отвернуться от Валентайна, он в ответ предпочел отвернуться от нее.
Значит, не так уж сильно они были нужны друг другу.
Значит, связывающая их нить была просто тонкой паутинкой, которая порвалась от первого же порыва ветра.
Поразительно, что она долгое время винила себя за свою трусость, а Валентайн… он просто принимал это как должное.
– У тебя на волосах бабочка.
– Что? – даже не сразу поняла она.
– Цветочная бабочка. Не шевелись.
Амильена и правда замерла. Сегодня она не стала собирать волосы в прическу, поэтому рыжие пряди свободно расплескались по пледу. Мгновение – и Въерд уже показывал ей вцепившийся в его палец насекомое. Огромная, с ярко‑зелеными крыльями и оранжевыми пятнами на них, бабочка шевелила усиками и улетать, кажется, не планировала.
– Смелая, – задумчиво произнес Въерд. – Совсем как ты.
Амильена так и не поняла, это было про окрас или про смелость, потому что бабочка внезапно сорвалась с его пальца и взмыла ввысь. А Берроуз неожиданно закрыл собой небо, опираясь ладонями о плед по обе стороны от нее.
И, прежде чем она успела хотя бы что‑то сказать, он ее поцеловал.
Поцелуи не были для нее привычными, Амильена не привыкла целоваться. Хотя бы потому что Валентайн ее не целовал. Когда так надолго зацикливаешься на одном‑единственном мужчине, потом очень сложно привыкать к тому, что бывает иначе. Понимать, что бывает иначе.
Вопреки ожиданиям Берроуз не пытался ее подчинить или доминировать, он словно исследовал ее с любопытством ученого, которому стало интересно, к чему все это приведет. И поцелуй у него получился неспешным и изучающим, мягким. Он не старался трахнуть ее в рот, скорее, прислушивался к ее отклику. К тому, как ей нравится.
Проблема заключалась в том, что Амильена сама не знала, как ей нравится. Или же это была не проблема? Она просто позволила себе отдаться этим мгновениям, приоткрывая губы. Чувствуя скольжение его языка, ласкающее, чувствуя, как их языки переплетаются, а поцелуй становится более глубоким, откровенным и острым.
Раньше она и подумать не могла, что в одном‑единственном поцелуе может быть столько желания и эротизма. Въерд коснулся ладонью ее щеки, и наваждение рассеялось. Наваждение всего этого дня, этого тепла, всего настоящего, что между ними было.
Амильена вдруг поняла, что не может этого сделать. Однажды она уже предала – не столько Валентайна, сколько собственные чувства, сейчас же… сейчас она просто не могла так поступить. Потому что за ее спиной стояло Ведомство во главе с Мэллоу, а все, что сейчас происходило… оно каким‑то образом стало ей дорого. За столь короткий отрезок времени, который она раньше в принципе не рассматривала, как что‑то серьезное.
