Поэтому она решила встретиться с Женевьев лично. Потому что сама проходила через это. Или через подобное – к счастью для Женевьев, у них с Ярдом все было по любви, но, как бы там ни было, Соня могла понять и ее. В сложившейся ситуации ребенок казался не просто обузой, приводить его в этот мир тогда, когда он шатается на краешке конфликта, способного все вокруг превратить в пламя и тлен, наверняка страшно. Но… Соня знала и обратную сторону, именно поэтому она сейчас стояла в дверях Женевьев, дожидаясь приглашения войти.

Судя по выражению ее лица, в ней боролись Женевьев Анадоррская и драконесса, желающая послать всех и вся, а особенно ее, Соню. Победила, как всегда, первая.

– Проходи, – сдержанно отозвалась она и отступила в сторону. – Но я бы советовала передать Ярду…

– Ярд здесь ни при чем. Он пришел за советом к Сезару, по поводу тебя. Представляешь, как он тебя любит, если он пошел к твоему бывшему?

Женевьев нахмурилась, мгновенно отгораживаясь маской той самой Анадоррской, которую Соня очень хорошо знала. Она видела ее и раньше, с самого первого дня в этом мире, но тогда она даже не представляла, какая на самом деле под ней скрывается глубина. Глубина силы, глубина чувств, глубина женственности и ранимости. Возможно, Женевьев сама до конца этого не знала.

– Я не хочу говорить о своей личной жизни ни с кем, – отрезала она.

– Хорошо, – Соня подняла руки. – Угостишь ранхом? Пока я извиняюсь, и мы говорим обо мне?

Женевьев кивнула в сторону стола, и Соня опустилась на совершенно неказистый, но крепкий стул. Пока она заваривала ранх, Соня молчала. Только когда Женевьев обернулась, чтобы поставить на стол чашки и нехитрое угощение, она произнесла:

– Я должна была сделать это раньше. Прости, что я тогда сказала такое. Я не имела права бросать тебе в лицо такие слова, и я… я очень многое делаю на эмоциях. Так я разрушила свои отношения с Леной, поставила ее под угрозу, возможно, вообще привела к тому, что она оказалась в Мертвых землях, – она говорила и говорила, слова лились сплошным потоком, – и чаще всего, когда я вспоминаю о ней, и ко мне приходят эти мысли, я просто запихиваю их поглубже, пока они окончательно не свели меня с ума. Когда я узнала о Марии и Алине, меня накрыло. Потому что я уже потеряла семью. Я потеряла отца, в том, другом мире, когда он ушел, потеряла мать, а потом я потеряла Лену, и здесь снова все повторяется. С Драконовыми. Я не хотела срываться на тебе, Женевьев, но сорвалась, и мне ужасно, невыносимо плохо от этого. Потому что ты теперь тоже моя семья, и мысль о том, что я могу потерять тебя, меня убивает.

Женевьев изумленно посмотрела на нее, а Соня пожала плечами.

– Это, пожалуй, главное, что я хотела сказать. – Она посмотрела ей в глаза. – Прости меня, пожалуйста.

Анадоррская вздохнула, и ее чувства выдала только излишне громко звякнувшая о блюдце чашка.

– Мне тоже тебя не хватало, – сказала она, опускаясь на краешек стула, как будто планируя в любой момент вскочить и бежать делать что‑то еще. – Но с того дня, как я узнала о своей беременности, я просто не могу… не могу думать о чем‑то еще, кроме как о том, что этому ребенку не время и не место. Я подвергаю его опасности уже самим фактом своего существования…

– Но ты единственная, кто может дать ему жизнь, – с губ Сони сорвался рваный смешок. – Когда я забеременела Мирандой… у нас с Сезаром все было не просто сложно, а невероятно никак. Мне было больно даже находиться рядом с ним, не говоря уже о чем‑то большем, но в определенный момент я поняла, что ребенок тут ни при чем. Он зависит от меня, его жизнь зависит от меня. Ее. Тогда я еще об этом не знала… Мира получилась такой чудесной, и сейчас я просто не представляю себе жизни без нее. Хотя было сложно. И тогда, и сейчас, я ни разу не пожалела о том, что ее родила. Иногда мне кажется, что она дает мне силы и желание жить. Когда становится плохо и тоскливо, настолько, что дышать получается через раз, я просто смотрю на нее – и меня отпускает.

– У всего этого определенно есть подводные камни, – пробормотала Женевьев, не глядя на нее.

– Конечно, есть, – рассмеялась Соня, – бессонные ночи, пеленки, которые надо стирать или очищать с помощью магии. Вы тут памперсы, между прочим, не изобрели, как и стиральную машину.

– Памперсы? – уточнила Женевьев.

– Да, это очень полезная вещь в хозяйстве. Для молодых мам, но что уж теперь, – она махнула рукой. – Еще когда у нее болит живот, она плачет так, что сердце разрывается, а у Сезара нет исцеляющей магии светлых…

– Вы всегда можете позвать меня! – возмутилась Анадоррская.

– Так до тебя надо идти, благодаря нашей конспирации мы живем в разных домах в разных частях города. Ну и к тому же, это не всегда бывает днем, иногда она начинает реветь ночью, а соседи кидают ботинки в стены, а потом выговаривают мне за то, что я их разбудила. Кто же им виноват, что у них стены картонные.

Женевьев впервые за все время их разговора улыбнулась.

– Правда, теперь уже не выговаривают. С тех пор, как я начала жить с Сезаром, они просто косо смотрят, но… ни разу еще не слышала, чтобы при нем кто‑то что‑то сказал.

Сезар обладал очень тяжелым взглядом. У него были минимальные изменения во внешности – по сравнению с той же Женевьев, но увидеть в нем принца Сезара Драгона – это нужно было очень сильно постараться. Он создал себе образ хмурого нелюдимого затворника, и мало кто вообще понимал, что тяжесть его взгляда – не от его характера, а от темной магии. Люди избегали находиться рядом с ним, чем он вполне успешно пользовался. Они прятали глаза, сбегали, растворялись из вида, стоило ему мрачно на них посмотреть.

– И, если честно, он и до этого мне помогал, – Соня пожала плечами, – но я… я никогда раньше не представляла, каково это – когда твой мужчина заботится о тебе каждый день. Не только о дочери, не помогает, когда ты просишь, а именно о тебе, и именно заботится. Мне всегда казалось, что я могу справиться со всем сама, и я могу. Дело не в этом. Дело в том, что когда любимый мужчина делает для тебя все, когда он постоянно рядом, когда вы засыпаете вместе, мне кажется, само это придает тебе сил.

Она вздохнула и отпила ранх, который уже успел остыть. Правда, совсем чуть‑чуть. Лето продолжало «жарить», и то, что зимой без артефактов остывало в считаные минуты, сейчас могло так стоять полчаса.

Женевьев сидела, задумавшись, и Соня решила ей не мешать. Она заново осматривала комнатку‑квартиру, которая первое время казалась ей тесной, несуразной и вообще непригодной для жилья. После дворцовых покоев и поместья Сезара привыкать к таким условиям ей было тяжело. Что уж говорить о Женевьев. Как она тут вообще с ума не сошла?

Впрочем, Соня вспомнила, что Женевьев уехала от родителей и жила в довольной простой квартире еще в Хэвенсграде. Жалела ли она о том, что не осталась с родителями? Месяцы, которые она могла провести с ними, когда они были живы. При мысли об этом сердце у Сони сжалось, и она еще сильнее захотела быть причастной к тому, что Ферган не будет больше править.

Потому что такие как он править не должны. Они должны сидеть в тюрьме, чтобы никому больше не навредить.

Стоило ей об этом подумать, как в дверь постучали.

Женевьев и Соня удивленно переглянулись, и Соня поднялась:

– Я открою.

Это оказалась Амира, в руках она держала газету и выглядела очень расстроенной, если не сказать злой.

– Я даже не сомневалась, что этот гад ползучий выкрутится, – процедила она.

– А ползучий гад – это…

– Ферган, разумеется, – она выдохнула и швырнула газету на пол. – Он решил жениться и заделать себе нового наследника.

– Э‑э‑э… – Соня слегка подвисла. – Это как? Он же дракон, простите!

– Помнишь ту девочку, на которой должен был жениться Люциан?

Соня не успела ничего ответить.

– Брильис, – сказала Женевьев, поднимаясь. – Ферган хотел устроить свадьбу Люциана с Брильис, но он выкинул номер с Леной‑Ленор, и все, разумеется, отменилось.