Я даже виски сдавила, чтобы избавиться от этого ощущения, но оно становилось сильнее, сильнее и сильнее. Словно уводя из реальности, в которой я просто пришла на экскурсию, затягивая, увлекая…

– Эй. Все хорошо? – Ладонь Люциана сжала мою, и я моргнула. Возвращаясь в реальность и к голосу магистра Оллихарда, который указывал на вспарывающую земли молнию. Гроза была не просто сухой, она была беззвучной, а препод вещал о том, что сейчас мы все получим возможность прикоснуться к камню и ощутить частицу того, что творилось здесь в темные времена.

– Хорошо, – мне невыносимо не хотелось отнимать руку, но я все‑таки высвободила пальцы. Пошла за магистрами и остальными адептами.

Возможно, Валентайн был прав, и мне сюда… что? Опасно ходить? Но тогда он бы не отпустил меня одну из‑за срочного дела. Каким бы срочным оно там ни было. Брось, Лена. Это просто твоя впечатлительность и болтовня Оллихарда. Не знаю, как Горрахон, но этот магистр точно любит беседовать со своими жертвами, то есть адептами. Прежде чем выпить из них кровь… тьфу, все соки.

Да и вообще, дело не только во мне. Оллихард еще на первом курсе рассказывал, что здесь, несмотря на то, что магия запаяла Загранье, для всех неживое ощущается на физическом уровне. Адепты и впрямь выглядели слегка беленькими: да уж, после такой экскурсии никакой экстрим не нужен. Кажется, среди всех собравшихся не было ни одного, кто не задавался бы вопросом: «Кой драх я не сказал(а), что у меня болит живот?»

Хотя ладно. Люциан шел спокойно. Сосредоточенный, но спокойный. Как будто для него это было в порядке вещей. Это после гарнизона? Или королевская сила так действует?

Поскольку с загадочным зовом меня отпустило, я просто смотрела по сторонам. Хотя здесь уже, по большому счету, смотреть было особо не на что. Алтарь торчал, как штырь, посреди иссушенной черной земли. Вдалеке в эту несчастную землю одна за другой беззвучно били молнии, с другой стороны, где тучи редели, начиналась темная травка и пастбище. Там бродили местные шерстяные животные, нечто среднее между козой и овцой, сопровождал их пастух. Крохотные. Едва различимые. Я даже не представляла, сколько до них идти.

У алтаря с бурыми потеками, впитавшимися, кажется, на века и не пожелавшими менять цвет, все замерли.

– Кто хочет прикоснуться первым? – поинтересовался магистр Оллихард.

– Я.

Своим страхам надо смотреть в лицо.

– Почему я даже не удивлен? – пробормотал историк. – Прошу вас, адептка Ларо.

Адептка Ларо, чувствующая, что у нее слегка подгибаются колени, шагнула вперед.

– Прежде чем вы это сделаете, напомните, как закончил свою жизнь принц Коммелан?

А он точно не серийный маньяк? Кому еще нужно вскапывать такие подробности, пусть даже это исторический факт.

– Горрахон подчинил его сознание заклинанием, превратив в марионетку. Принц сам пришел с ним сюда, сам лег на алтарь. Где Горрахон вонзил ему в сердце клинок из меррьярской зачарованной стали. Выброс силы был таким, что словно остановил время в момент смерти Коммелана.

– Да, и все, что мы видим…

Я не стала дожидаться повторения пройденного. Просто положила руку на камень, которой посреди тишины, зазвеневшей в ушах, оказался внезапно горячим. Затем ледяным. Затем перед глазами потемнело, ладонь словно прошило молнией. А когда я открыла глаза, увидела лежащего на черной земле Люциана. Золотые, успевшие набрать силу крылья, были обломаны, на губах пузырилась кровь. Невидящие глаза уставились в черное небо, и в них таяли последние золотые искры.

Я бы заорала, но в легких неожиданно кончился воздух. Меня затрясло, причем весьма натурально, как если бы я схватилась за оголенный провод.

– Адептка Ларо! Адептка Ларо! – Меня и в самом деле трясли, и, широко распахнув глаза, я увидела над собой магистра Доброе утро. Весьма недовольного. Совершенно белых адептов. Даже Макс слегка побледнел. – Мы, несомненно, высоко ценим ваши актерские таланты, но, если не хотите получить новое взыскание, отойдите от алтаря.

Я его даже расслышала. На задворках сознания.

Потому что перед глазами еще стояла увиденная картина. А в реальности лицо Люциана двигалось вперед‑назад и расплывалось. От неожиданно хлынувших слез.

На меня продолжали пялиться. Только на этот раз уже не из‑за того, что я надела штаны или чего‑то подобного. Что вообще со мной произошло, когда я увидела это? Я тут затряслась, как фальшивая гадалка‑экстрасенс на связи с духами, или что? И что я вообще увидела?

– Актриса, – комментирует Клава, и я прихожу в себя.

Шарахаюсь в сторону, отворачиваюсь, вытирая слезы тыльными сторонами ладоней. Меня продолжает трясти, но внутри, и я отхожу подальше от толпы, насколько это возможно. Меня тут же окружают Макс, Ярд, а еще я вижу идущего к нам Драгона.

– Ленор, это что было? Ты реально решила всех напугать? – интересуется друг.

– Да, шутка не очень, – соглашается Макс.

– Это не шутка. – Люциан оттесняет их всех, приближаясь ко мне, а я вообще на него смотреть не могу. Потому что все еще вижу этот кошмар, и от одной только мысли об этом все переворачивается. Чем меня там накрыло?! Что это?!

– Дайте нам поговорить, – командует Драгон, и брат с Ярдом смотрят сначала на него, потом на меня. Потом опять на него.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Я не уверена! – выдаю я, но кто бы меня слушал.

Парни отходят, и мы остаемся один на один.

– Что там произошло?

Он смотрит в упор, серьезно, а еще очень… по‑настоящему, что ли. Я ненавижу это чувство: видеть, знать, что ему не все равно! Лучше, гораздо проще было, когда Люциан Драгон был королевским гондоном и вел себя соответственно.

Что я ему скажу? Я видела тебя мертвым, готовь костюмчик?

Что. Я. Вообще. Видела.

– Ничего. Просто решила пошутить.

– Можешь рассказывать этот бред Въерду. Женевьев, Оллихарду. Да даже своему Валентайну, но не мне.

– При чем тут Валентайн?! – шиплю я.

– При том. Это его талант – во все подряд верить.

Что? Он вообще о чем?

– Люциан, мне сейчас не до разговоров. Я просто хочу побыть одна.

– А я думаю, что одной тебе сейчас быть не стоит.

Он пытается схватить меня за руку, но я вырываюсь.

– Лена…

– Замолчи! – шиплю я. – Замолчи и отстань от меня! Что ж ты никак понять не можешь, что я видеть тебя не хочу! Слышать тебя не хочу! Вообще ничего от тебя не хочу!

Вместо того, чтобы знакомо разозлиться, Люциан шагает ко мне и пытается обнять, я же с силой его отталкиваю и бегу в сторону. Он бросается за мной. Вслед нам летит разъяренный голос:

– Адепты! – Въерд, он же Доброе утро, рычит как дракон, и на этом я ускоряюсь еще сильнее.

В какой‑то момент перед глазами полыхает вспышка. Портал. Та самая аномалия.

Мысли проносятся в голове в считаные секунды, и я проваливаюсь в раскрывшееся передо мной пространство, чтобы вылететь с другой стороны. Буквально: падая, я проезжаюсь ладонями по траве, по земле, спасая свой нос от приобретения экзотической горбинки, и торможу прямо перед козоовцой, или юккой. Которая раздраженно смотрит мне в глаза и говорит:

– Бмэээк.

Маленькие рожки и длинная кучерявая шерсть, глаза‑бусины. Крупные, коричневые. Зверюга смотрит на меня и повторяет:

– Бмэээк!

Бмээээк! Бмээээк! Бмэээк! Бмэээк!

Это доносится со всех сторон, юкки как‑то нервно дергают куцыми хвостами, носятся туда‑сюда, я замечаю столпотворение животных вокруг чего‑то, лежащего на земле. Пастух в темном плаще с капюшоном стоит чуть поодаль, и вокруг нас вдруг становится невыносимо темно. Настолько невыносимо, словно следом за мной просочилась магия из портала, от алтаря Горрахона. Я даже испугаться не успеваю, когда меня накрывает холодом. В точности так же, как в мире, который я считала родным. Искрящиеся серебряные молнии пронзают небо, юкки с воплями бросаются врассыпную.

Открывая мне то, вокруг чего они толпились. Тело, то есть, скелет, обтянутый кожей. Точнее, то, что было пастухом. В грубой холщовой рубашке и штанах, из рукавов торчат скрюченные кисти рук, из брючин – кости ног, уходящие в протертые местами башмаки. Вопль застывает у меня в груди, кажется, вместе с сердцем.