– Ничего, – пообещал Люциан. – Мы это исправим.

И она посмотрела на него как на Тамею. Чем еще больше напомнила ему сестру, к которой, признаться, он не успел заглянуть. Из гарнизона сразу направился в Академию, а о том, что дальше будет, почти не думал. Почти.

Пока не увидел Лену.

Или Ленор?

Лена на него никогда не смотрела так: даже при всем при том, что у них было одно на двоих тело, той одной ночи хватило вполне. Для того, чтобы понять – перед ним не она. Но Соня вела себя совершенно спокойно, остальные тоже, и он подумал, что так и надо. Лозантир его знает, что у них у всех тут происходит или произошло. Он хотел поговорить с ней наедине, чтобы узнать, но Лена‑Ленор отказалась, а потом он увидел ее танцующей с Валентайном и окончательно передумал общаться. Весь вечер убеждал себя в том, что это их дело, как они там развлекаются, но то, что Люциан знал о Лене, совершенно не вписывалось в то, что он видел.

Возможно, именно поэтому ноги сами привели его к дому Альгора, и он торчал под их окнами, как дурак, совершенно не представляя, зачем. С полчаса точно, хотел уже уходить, но увидел мелькнувший в окне знакомый хрупкий силуэт и словно прирос к каменной мостовой.

А спустя несколько минут она вылетела из дома и побежала по набережной. Сначала очень быстро, потом все медленнее, медленнее и медленнее, словно на каждом шагу к ее ногам добавлялось по тяжелой гире. Люциан шел следом, но она даже ни разу не обернулась, словно вообще никого и ничего не замечала. Потом и вовсе замедлилась, спустилась к воде и села на ступени.

Еще какое‑то время он смотрел, как Лена сидит неподвижно, глядя на воду. Почему‑то ему хотелось, чтобы это была Лена. Почему‑то она ощущалась именно так. Он стоял, не отводя от нее глаз, и думал обо всякой ерунде – вроде той, что ему здесь делать нечего, и что здесь делает она, а потом она поежилась, и оцепенение спало. Люциан просто шагнул к ней, набросил ей на плечи мундир.

– Нашла, где сидеть.

Она повернулась. Посмотрела в упор, и это точно была Лена.

Это был ее взгляд. Казалось бы, такие тонкости… или полный бред. Возможно, он просто слегка рехнулся из‑за того, что произошло. Между ними. Между ним и Ленор, вот и выдумывает теперь всякое.

– Здесь хорошо, – сказала она. – Спокойно.

И больше ничего. Отвернулась, продолжила смотреть на воду, а ему словно жало в сердце вонзилось. Потому что в этом ее «хорошо, спокойно» была какая‑то странная стылая пустота, под которой крошились осколки боли.

Снова показалось?

– Спокойно, – подтвердил Люциан. Просто не представлял, что сказать.

Когда это ему стало сложно говорить с ней? Да и в принципе – когда это стало сложно? Он никогда, ни в одной ситуации не терялся, у него всегда находились слова. Всегда, но не сейчас.

Какое‑то время они сидели молча. Лена стянула края его мундира так, словно собиралась в нем спрятаться, а он с трудом сдерживал желание ее обнять. Потому что вот эта близость по‑прежнему была выше него, и, даже несмотря на все, она никуда не делась. Рядом с ней все остальное становилось неважным, далеким и несущественным. Даже Альгор, силуэт которого маячил рядом с ней совсем недавно, хотя раньше это казалось непреодолимой преградой. Но не сейчас.

Ваала билась о камень, плеск волн нарушал тишину засыпающей столицы.

– Ты что здесь делаешь? – спросила Лена, когда эта самая тишина слишком затянулась.

– Амиру провожал.

– А. Это та рыженькая?

– Да. – Почему‑то ему хотелось услышать в ее голосе, прочитать в ее глазах, на ее лице ревность. Или не хотелось. Так всякий раз бывало, когда он оказывался рядом – совершенно противоположные чувства, раздирающие на части. Как его еще не порвало на пару десятков Люцианов – большой вопрос.

– Хорошая девушка. Наверное. – В ее голосе не было ничего.

Ни ревности. Ни радости. Ни соответствия словам, которые Лена произносила. Она говорила как механический артефакт, из которого ушла вся магия, или как ненастроенная виритта. Хотя у любой виритты явно было побольше эмоций, чем у Лены сейчас.

«Она поссорилась с Альгором. Тебе это надо?» – снова ввинтилось в сердце.

Ядовито. Зло.

Но Люциан отмахнулся от этой мысли.

– Позволишь?

Лена приподняла брови, когда он потянулся к мундиру, а потом замерла. Он же вытащил из кармана и протянул ей браслет: тот самый, который переломанным поднял с мостовой в день, когда их с Соней чуть не растерзала обезумевшая толпа.

– Держи. Я его починил. Эвиль тоже. Она со мной разговаривала.

Сначала она смотрела на этот браслет. Потом подняла взгляд на него.

Заморгала. Часто‑часто. А потом по ее щекам побежали слезы. Одна, другая, третья…

Лена

Я все‑таки разревелась. И из‑за чего? Из‑за этой дурацкой виритты, которой в природе уже существовать не должно! Я даже не думала, что она жива, думала, что ее там растоптали! Откуда она вообще у Люциана? Зачем он все это сделал? Зачем ее починил? Зачем говорит все это?

Я ненавидела собственную слабость, но ничего не могла с собой поделать, слезы просто текли. Не так, как в моей комнате, в доме Валентайна, с подвываниями и судорожными вздохами. Они просто выкатывались из глаз, скользили по щекам, заставляя меня чувствовать себя маленькой, слабой и уязвимой.

Ненавижу это чувство!

Ненавижу его!

Я резко поднялась: так, что поскользнулась: ступенька под ногами оказалась сырой, но у Люциана всегда была отменная реакция, а сейчас стала еще лучше. Я чуть было не поцеловала его рубашку, но он вовремя меня подхватил. Подхватил и прижал к себе.

– Что произошло, Лена?

Этот вопрос меня окончательно добил. Этот вопрос, да и вся ситуация, в принципе так похожая на ту, что произошла в королевском замке, когда Валентайн в лоб сообщил мне о смерти Сони. Вот только в тот момент я была с Люцианом, а еще в тот момент не было всего того, что было, поэтому я мгновенно вывернулась из его рук. Проглотила горькие слова, готовые вот‑вот сорваться с языка: может, он их и заслужил, но точно не сегодня. Сегодня – это моя обида и боль для Валентайна, и я не имею права бить ей других.

– Ничего. Все хорошо. Спасибо, – я сжала виритту в кулаке. – Ты был прав, здесь нечего делать.

Его глаза привычно сверкнули золотом. Надо же, за столько времени я так и не поняла, что они у него под магией светлые. Не голубые, не серые, а такие, как кремовый ликер. Или кофе со сливками. Но я так привыкла к этому золотому образу, что вообще раньше не всматривалась, или мне просто было без разницы, какие там у него глаза. Сейчас же я увидела это отчетливо – такой неземной цвет, нереальный, и вместе с вириттой шарахнулась назад.

– Я тебя провожу.

– С ума сошел?! – выдохнула я.

– А что? Не все в мире концентрируется на Валентайне Альгоре. Или как ты там сказала?

«Это не я сказала», – хотела ответить я, вместо этого мотнула головой.

– Не стоит. Правда.

– Лена, я не могу тебя отпустить в таком состоянии. Только идиот мог тебя отпустить в таком состоянии.

Не знаю, нарочно он это сказал или нет, но получилось почему‑то довольно больно.

– Идиотизм удерживать того, кто удерживаться не хочет. Или провожать того, кто этого не хочет.

– Может быть, – Люциан усмехнулся, – но я все равно тебя провожу. Так что у тебя есть выбор: пойти со мной добровольно или пойти со мной недобровольно, чтобы вся улица услышала, как мы препираемся. Давно в Даррании не было скандалов.

А вот это уже было больше похоже на него, спасибо Тамее! Плакать тут же расхотелось, захотелось огрызаться и кусаться. И на том спасибо!

– Хочешь меня проводить? – уточнила я, поворачиваясь к нему лицом. – Плевать на то, что этого не хочу я?

– Мне не плевать на тебя, Лена. Никогда не было.

«Правда? – захотелось спросить. – И когда меня забирал Лэйтор, тоже не было?»

Но я поняла, что у этого разговора истек срок годности. В самом деле, того Лэйтора уже нет в живых, так что продолжать об этом говорить, вспоминать – зачем? Да и в принципе мы уже непростительно долго с ним разговариваем, а мне пора домой. Если я не хочу завтра явиться в Академию с зареванным опухшим лицом, невыспавшейся. Причем если с первым получится справиться с помощью магии, то со вторым – увы, нет.