Для того, кто очнулся потом, первой мыслью было лететь к Софии. Второй – никогда больше к ней не приближаться. Третьей – что он сходит с ума и сейчас рехнется на месте. Сезар никогда не считал себя трусом, но сейчас он боялся того, что произошло, и собственных мыслей, собственных воспоминаний, поэтому просто накрыл себя заклинанием, вытягивающим силу. Боевым заклинанием высшего порядка, бьющим по противнику и лишающим его магических сил.

Поэтому с утра он едва переставлял ноги. Едва, но достаточно для того, чтобы дойти до отца и все ему рассказать, а потом появился Валентайн. Сейчас отец отпустил их на перерыв – поскольку прибыл Драконов, и Сезар с наставником находились в том самом зале, где Альгор учил его владеть темной магией. Учил его владеть собой.

Видно, плохо учил. Или просто ученик из него паршивый.

– Должен. – Голос Валентайна по‑прежнему был спокоен, для него как будто в самом деле не произошло ничего из ряда вон. – Ты знал про свою мать и про черную страсть.

– Про свою мать я знаю ничтожно мало, – Сезар покачал головой. – Про черную страсть и того меньше.

– И все же. Ты знал, что Тэйрен пыталась убить мать Люциана. Просто потому, что Ферган оказывал ей знаки внимания.

Сезар запустил пальцы в волосы. Ему было не до всего этого. Не до воспоминаний, не до поступков матери. Он сидел на полу, привалившись спиной к стене, откатом боевого заклинания и его действия были озноб и бесконечная слабость.

– Ты знал, что любые сильные чувства способны спровоцировать черную страсть.

– Я не думал, что они настолько сильны! – рявкнул Сезар. На это силы почему‑то взялись: то ли они шли из боли, которая когтями полосовала и драла грудь, то ли из ярости, направленной на себя.

– Не думал – это наиболее точное определение твоего молчания, – процедил Валентайн, и в кои‑то веки в его словах Сезар уловил эмоции. На мгновение открывшись, Альгор стал гораздо более человечным, хотя то, что сквозило в его словах, то, чем фонили его чувства, имело мало отношения к человечности. На миг показалось, что он сейчас его просто ударит, размажет по стенке. И будет прав. Сезар даже начал подниматься: возможно, это наилучший выход. Спровоцировать Альгора, чтобы тот… что?

– Не помешаю?

С каких это пор Люциан интересуется, помешает он или нет?

– Уже помешал, – коротко отозвался Валентайн.

– Если уже, то продолжу. Я в курсе происходящего. – Люциан прошел в зал и шваркнул дверью с такой силой, что от нее чуть не полетели в разные стороны щепки.

– Значит, должен быть в курсе, что твое появление и присутствие здесь не к месту, – холодно парировал Альгор.

– Должен. Но я прошу разрешения поговорить с братом, пока у нас есть время.

Определенно, этой ночью мир перевернулся раз десять. Сезар поймал себя на этой мысли с какой‑то ужасающе отчаянной горечью. Люциан был непохож на Люциана, но и он перестал быть собой. Потому что стал монстром.

Он ожидал, что Альгор откажет, выставит Люциана взашей, как делал обычно, но мир действительно перевернулся. Валентайн бросил на него короткий взгляд, произнес:

– Недолго, – и вышел, оставив их вдвоем.

Сезар опасался поднять глаза, впервые в жизни он не представлял, как смотреть в глаза младшему брату. Подняться оказалось невыносимо сложно, ноги словно превратились в перебитые сваи, грозя обрушить его в волны, из которых не будет возврата. Он все же вдавил ладонь в стену, пытаясь медленно выпрямиться. Может, даже лучше, если ему врежет не Альгор, а Люциан.

– Сезар.

Тяжелую голову все же пришлось поднять, как и посмотреть брату в глаза. И обнаружить, что Люциан протягивает ему руку, чтобы помочь встать.

Чувствовать себя бессильным – отвратительно. Но куда более отвратительно чувствовать себя бессильным изменить то, что произошло, помнить то, что произошло, осознавать, что это сделал ты. Темная магия – не оправдание, у Валентайна тоже темная магия, и он с ней успешно справляется. По крайней мере, представить себе берущего женщину силой Альгора у Сезара не получалось в принципе. Даже если бы он сходил по этой женщине с ума, даже если бы она стала его наваждением.

Кто для него Ленор Ларо?

Эта мысль приходит в тот самый момент, когда он все‑таки принимает ладонь Люциана и поднимается. Они почти одного роста, разница в палец от силы, поэтому сейчас действительно приходится смотреть ему в глаза.

– Ну? Так и будешь молчать? – хмуро интересуется Люциан.

– Я не представляю, что сказать.

– Скажи хоть что‑нибудь. Эта темная… – Он осекается, потом кивает на дверь: – Альгор скоро вернется, а мы так и не успеем поговорить.

Сезар приподнимает брови. Понятно же, что хотел сказать Люциан. «Темная тварь». Так многие за глаза думали об Альгоре, но, похоже, так стоило думать о нем.

– Если ты все знаешь, тогда ты знаешь, что произошло, – слова даются с трудом, он глубоко вздыхает. – Я знаю, что этому нет оправдания, и, пожалуй, добавить мне больше нечего.

Люциан вроде как собирается что‑то сказать, но обрывает себя раньше, чем успевает это сделать. Получается такое рваное молчание‑недосказанность, и Сезар спрашивает, глядя на него в упор. Потому что только сейчас доходит, откуда  он мог узнать.

– Ты был у нее? Как… она? – эти вопросы даются еще сложнее.

– Паршиво, – говорит Люциан то, что он и так сам знает. Вот только от этого становится еще больнее. – Но с ней Ленор, думаю, сейчас это лучшее.

– Ленор? С какой радости с ней Ленор?

– Сезар, ты вообще хоть что‑то знаешь о девушке, на которой помешался?

Это звучит не как упрек, скорее, действительно как вопрос. Что он на самом деле знает о Софии? Ничего. Он понятия не имеет, почему сейчас с ней Ленор, как давно они дружат. Он не знает всякие мелочи вроде того, что она любит, о чем мечтает. Они просто сошлись – как столкнулись – а после их разбросало в разные стороны, но осталось это дикое, глубоко естественное, живое чувство, которое он пытался в себе задушить раз за разом. Если бы не пытался, если бы хоть раз позволил себе ее поцеловать, рассказать обо всем, как есть – что Женевьев для него всего лишь долг, что он сходит с ума по ней, по Софии, что готов просто быть рядом, даже если сможет касаться ее только по дружески, что это безумие, представлять, что он сможет касаться ее только по дружески – возможно, все повернулось бы иначе.

– Нет. Я ничего о ней не знаю.

Люциан трет виски, плотно сжимает губы, потом выдает:

– Я тебя очень хорошо понимаю.

Не считая того, что брат уже должен был набить ему морду, это последнее, что он ожидал услышать.

– Ты о чем?

– О чем… о ком. Неважно. – Люциан смотрит на него и сквозь него. Потом все‑таки переводит взгляд прямо в глаза. – Я с тобой.

Это то, что он ожидал услышать еще меньше, но все ожидания и реальность откатываются на второй план, потому что возвращается Альгор.

– Что? Нам уже пора?

– Нет, сейчас Ферган беседует с отцом Женевьев.

– М‑да, – Люциан привалился к стене рядом с ним. Под взглядом Альгора приподнял брови: – Что?

– Мне нужно поговорить с твоим братом.

– Всем нужно поговорить с моим братом, – фыркнул он, но потом все‑таки отлепился от стены. Повернулся к Сезару: – Я у себя. Если что.

– Вы не подрались. Это хорошо, – констатирует Альгор, когда за братом закрывается дверь.

– В моем нынешнем состоянии драка закончилась бы очень быстро.

– Твое нынешнее состояние – результат твоих действий. Во всех смыслах.

– Что я еще мог сделать, кроме как шарахнуть себя заклинанием после того, что случилось?

– Связаться со мной. Первое, что ты должен был сделать – связаться со мной. – От Альгора снова доносится вспышка раздражения, которую он тоже гасит. – Ладно. Это больше не имеет смысла. То, что случилось, ты исправить не можешь. Сейчас ты можешь только сделать правильный выбор.

Знать бы еще, какой он – правильный? Пойти к Софии? Умолять о прощении? Смешно. Такое не прощают. Хотя он готов на все, чтобы она простила, но это – слишком. То, что произошло – слишком.