Еще мне плевать на Валентайна.

Я могла бы понять, если бы он сразу мне все сказал, а не вел себя так, будто своим поступком я перечеркнула все, что могло между нами быть. Я ведь правда ничего не понимала, думала, что все дело во мне, в том, что я тогда накосячила. В том, что осталась с Люцианом. На балу в смысле.

На Люциана мне было не плевать. В том самом смысле, что я размышляла о перспективах дальнейшего нашего общения. Нет, по доброй воле я с ним общаться не стану, думаю, как и он со мной, но, если он в очередной раз вздумает выкинуть что‑то подобное, я должна быть готова. По‑настоящему готова, чтобы дать ему отпор, а не то, что он хочет.

Насчет хотелок… стоило вспомнить, и тело само превращалось в сгусток чувственных ощущений, не имеющих ко мне никакого отношения. Для меня это было дико! Но это было. И что это было, я пока понять не могла, поэтому и ворочалась, и крутилась в постели, пока не устала и не начала смотреть на потолок.

А то, что рассказала Драконова? Нет, мне даже в голову не приходило, что мать Ленор могла ставить на ней эксперименты, или на себе, будучи беременной, но если у Драконова хватит возможностей это доказать, что тогда? Как вообще можно называть темную магию злом, а самим такое устраивать?

И как Валентайн вообще все это терпит? Все эти годы.

Я представила себе, как он был в Академии совсем один. Как его сила росла, и его репутация – несмотря на то, что он спас Керуана, становилась все более и более темной до тех пор, пока его не пригласил Ферган, чтобы учить Сезара. Подозреваю, что именно с этого момента все изменилось: связи с королевской семьей, мощь темных, возможность через него укрепить связь с королем – все это привело к тому, что из изгоя он превратился в одного из самых влиятельных персон Даррании. И при всем при этом оставался таким вот… чужим. Тем, о ком принято говорить за глаза.

Тем, связь с кем что‑то вроде постыдного удовольствия.

Или вынужденной необходимости.

Эстре, похоже, была единственной, кто своих удовольствий не стыдился. Эх, жаль, что я не дослушала историю их знакомства. А может быть, и не жаль. У них там своя жизнь, в которую я не вписываюсь. Непонятно только, зачем было лгать?!

«У меня с Эстре ничего нет!»

Хорошенькое такое ничего.

Я перевернулась на живот, накрыла голову подушкой, когда из лежащего на тумбочке браслета вылупилась Эвиль.

– Я заметила, что ты не спишь, Ленор, – произнесла она. – Твой брат отправил тебе срочное сообщение. Принять?

Макс?!

– Конечно! – я подскочила, схватила браслет.

И тут же увидела на вспыхнувшем магическом экране: «Ты даже не представляешь, что я нашел, Ленор!»

– С ума сойти, – сказала я, глядя на то, что показывал мне брат. – Патент! Мама изобрела виритт…

– Да! Представляешь?! Она придумала все. Всееее! Придумала, как это ввести в головное заклинание артефакта, не считая даже того, что она саму структуру виритт создала. Все эти контуры. Все магические расчеты. А для всех она… заговорщица.

Макс скривился, и я положила руку ему на плечо.

Мы стояли у могилы родителей Ленор, расположенной в самом дальнем углу кладбища, пусть она и была чистой, но очень‑очень скромной и неприметной. Не такой, какой могла бы, не сложись все так, как сложилось. Два камня, на которых не было даже имен. Было только: «Предавший да лишится истории».

И все.

Кладбище Хэвенсграда оказалось очень, очень ухоженным и по‑своему красивым. Подстриженные газоны, фигурные памятники, целые фамильные склепы на центральных аллеях. И дальние квадраты, где хоронили тех, чью память чтить не положено.

А я ведь еще не говорила брату о том, что мне рассказала Эвиль. Не говоря уже о том, что сообщила Драконова. Но если этот бред, который собирались использовать против меня в разбирательстве, можно было не сообщать, то рассказать о том, какое послание мне, то есть Ленор, оставила мама, стоило. Валентайн был прав: я больше не одергивала себя даже в мыслях, когда думала «мама», потому что иначе можно было что‑нибудь сказануть. Но что самое интересное, думать «мама» было гораздо проще, чем «мама Ленор». Хотя временами я чувствовала, что предаю память своих родителей.

Потому что я – из другого мира.

И к ним с папой я уже точно никогда не приду… вот так.

Макс, словно почувствовав что‑то, обнял меня, и я прижалась к нему. Будучи младше меня, брат вымахал примерно как Люциан, поэтому головой я едва доставала ему до плеча.

На камни падала тень, делая их еще более темными, чем они есть, а надпись – еще более невзрачной. Глядя на нее, я снова и снова думала о том, что только что узнала. Эвиль Ларо, оказывается, изобрела виритт и получила патент. Патент небывалой ценности, потому что вириттами очень заинтересовались все, и все начали прикреплять их к своим артефактам. Современные браслеты с вириттами, которые мы все носим, появились только благодаря моей маме. Моей… не моей.

Мотнув головой, положила цветы на камни, и Макс последовал моему примеру.

День был жаркий, но поскольку мы стояли в тени огромного раскидистого дерева, свариться нам не грозило. Закусив губу, я думала о том, что после нападения на Керуана патент был аннулирован, но так и остался лежать у Хитара в сейфе. Оказывается, после того, как опекун запретил ему со мной видеться, Макс решил, что найдет на него какой‑нибудь компромат, и развил целую шпионскую деятельность. Компромата не нашел, зато узнал, что любовницы у Хитара нет, что он часто встречается с Драконовым по утрам (это неподалеку от его дома он тогда попросил водителя высадить его пораньше), а еще – что у мамы был патент. Хитар хранил его, несмотря на то, что он был аннулирован, а виритты назывались королевской разработкой (ха‑ха‑ха) группы ученых, имена которых не разглашались. Вот и верь после этого тому, что пишут.

Хотя… ничего нового.

– После восемнадцати зим пойду работать и стану жить отдельно. Зато с тобой сможем нормально видеться.

Голос Макса выдернул меня из мыслей, и я подняла голову:

– Как работать? А школа? А подготовительные курсы?

– Ничего. Справлюсь. Там две недели до конца школы останется, потом экзамены. Потом еще одни экзамены. А летом так вообще много времени на учебу не потребуется.

– Подожди хотя бы до того, как закончишь, – попыталась уговорить я. – Две недели погоды не сделают. А лучше вообще уже после того, как поступишь…

– Сделают, – мрачно сообщил брат. – Не хочу больше ни минуты находиться в этом доме. Хитар… тварь. Да, нас лишили истории, но он мог бы нам рассказать. Хотя бы чуть‑чуть поддержать, показать этот патент. Если бы я его не нашел, мы бы с тобой так и не узнали ничего.

Я вздохнула.

– Макс… это же Хитар.

– Вот я и говорю: пошел он.

Мой брат взрослел просто на глазах, я видела это. И продолжать убеждать его в том, что он должен отказаться от своей идеи и еще немного потерпеть, сейчас было бы лишним. Он не откажется, я поняла это по выражению его лица. А еще поняла, что не хочу, чтобы он отказывался. И что безумно, очень сильно им горжусь.

– Я горжусь тобой, – сказала тихо, и увидела, как Макс изменился в лице. Посмотрел недоверчиво и изумленно. – И хочу тебе кое‑что рассказать. Надеюсь, ты меня выслушаешь и злиться не станешь.

– Круче того, что ты мне уже рассказала?

– Не знаю, будет ли оно для тебя круче. Вот уже несколько месяцев я расследую то, что произошло во время нападения на Керуана. Правда, пока существенно не продвинулась.

Взгляд Макса из изумленного стал яростным. А это я ему еще про Эвиль и послание мамы не сказала…

Он перехватил меня за плечи и толкнул к дорожке с криком:

– Ленор, беги! – раньше, чем я успела понять, что происходит.

Даже толком не успела напугаться, когда развернулась в ту же сторону, что и закрывший меня собой брат. Прямо на нас, радостно разинув пасть с лезвиями зубов, несся основательно вымахавший Дракуленок.