Эту историю я и правда никому не рассказывала раньше, потому что при воспоминаниях о ней мне хотелось пойти и помыться. Но учитывая все, что между нами произошло, и то, что Валентайн мне рассказал и сказал, наверное, он заслужил и моей откровенности тоже.

– Когда он все их выпивал, он начинал распускать руки и приставал к тете Оле настолько грубо, что однажды я не выдержала. Пришла после школы и отнесла все эти бутылки на помойку. Он вернулся первым, орал, как потерпевший, а потом зажал меня в угол и сказал, что за такое полагается хорошая порка. – Рассказывать это отстраненно как‑то не получалось, но я все равно спутанно продиралась через рваные слова и короткие предложения, с помощью которых выталкивала из себя информацию, душившую меня долгие годы. – В общем, он меня перекинул через колено и выпорол. Мне было десять лет. А потом еще решил меня полапать. Я его так ненавидела в тот миг, что саданула кулаком между ног. Сама не знаю, откуда во мне нашлось столько сил, но он взвыл, скрючился, а потом пришла тетя Оля. Я попыталась ей все объяснить, но он орал, что я несу бред, и что я сама полезла к нему на колени. Тетя Оля выставила его за дверь, а мне посоветовала забыть и сменила замок. Он больше у нас не появлялся, правда, спустя пару месяцев я услышала ее разговор с подругой по телефону, тетя Оля говорила, что этот мужик стал импотентом. Надеюсь, теперь до тебя дошло, что отношения в стиле наказание‑поощрение не для меня?

Я замолчала, обхватив себя руками. Мне и правда было настолько холодно, что хоть заворачивайся в пиджак с головой и дыши часто‑часто, чтобы согреть воздух под тканью и согреться самой. Мне действительно было дико стыдно об этом говорить, и сейчас я вообще не понимала, зачем сказала об этом ему. Зачем я вообще ему обо всем рассказала – начиная от своего попаданчества и заканчивая тем, что…

Валентайн молчал, а мне захотелось исчезнуть, раствориться или провалиться сквозь землю. Особенно когда я подняла на него взгляд, увидела играющие на скулах желваки и стремительно заполняющиеся тьмой радужки.

Дернуться в сторону, правда, не получилось – я только посмотрела на дверь, как меня, основательно встряхнув за плечи, уже прижали к себе:

– Ты забыла, что я тебе обещал?

– Что ты мне обещал? – переспросила я, потрогав пальцами мокрое место на его пиджаке.

– Что я никогда тебя не ударю, Лена. И что я оторву голову любому, кто попытается это сделать.

– Последнего точно не помню. – Я сейчас находилась будто под какой‑то эмоциональной анестезией, ну или же стыд от рассказанного выжег из меня все остальные чувства.

– Значит, обещаю сейчас.

Я подняла голову и наткнулась на темный, как ночь, взгляд. Лицо его было настолько хищным и жестоким, что я с трудом узнала Валентайна, которого видела пару минут назад.

– Давай не будем никому отрывать голову. Как и ты, я рассказала это не для того, чтобы меня жалели, а для того, чтобы ты понимал, что я чувствую, когда ты говоришь о наказаниях и обо всем таком. Я не ребенок, чтобы меня наказывать. И уж тем более я не стану терпеть такого отношения, особенно от мужчины, который…

– Который?

– Неважно. Ни от кого не стану. И насчет того, что ты меня не отпустишь. А что, если я захочу уйти?

Руки, обнимающие меня, напряглись.

– А ты хочешь?

– Давай проверим, – ответила я. – Просто отпусти. И посмотришь.

Кажется, он прижал меня к себе с такой силой, что я рисковала парой‑тройкой ни в чем не повинных ребер, готовых вот‑вот треснуть от его объятий. Впрочем, ненадолго. К своему удивлению, я почувствовала, что Валентайн разжал руки, а после даже позволил мне отступить. На несколько шагов.

– От кого ты бежишь, Лена? От меня? Или от себя?

– Я никуда не бегу, – коснулась пальцами стола, словно искала опору.

– Нет?

– Нет. Но я все равно не понимаю тебя, Валентайн. Ты… – Сложно было подобрать слова, особенно сейчас. – Ты говоришь, что никуда меня не отпустишь, что тебе сложно меня не касаться…

– Так и есть. Мне до безумия сложно видеть тебя и сдерживаться. – Он сделал шаг ко мне, снова сократив расстояние между нами. Сейчас мне уже не хотелось отодвинуться, поэтому я просто смотрела ему в глаза и ждала – ждала того, что он скажет дальше. – Сейчас все так, как есть, только потому что об этом просила ты. Находиться рядом с тобой и не иметь возможности сделать тебя своей – это какая‑то изощренная пытка, безумие и помешательство. Если раньше меня останавливала черная страсть…

– Черная страсть?

– Влечение сродни безумию, когда не остается ничего человеческого, ничего светлого в желании обладать кем бы то ни было. Когда ты готов на все, чтобы сделать объект желания своим, и не остановишься ни перед чем.

– Почему ты вообще решил, что у тебя ко мне… эта самая черная страсть?

– Потому что я видел все ее признаки. Потому что желание обладать тобой временами затмевало все доводы разума и даже тебя саму. Я не имел права к тебе прикасаться, пока чувствовал это в себе.

– Тогда что изменилось сейчас?

– Не сейчас. Еще до того вечера, когда мы с тобой стояли на крыше. Я разговаривал с Ферганом.

– Обо мне?!

– Не о тебе. О матери Сезара.

– А она тут при чем?

– Это Тэйрен. Сестра‑близнец моего отца.

Пуф.

Это было все, что у меня сложилось сейчас в голове. Если бы мои мысли можно было визуализировать, то маленькое пушистое облачко на глазах у всех расползлось бы туманом и растаяло.

Когда я читала о королевской семье, мать Сезара называли Темной, принявшей светлое имя. В храме Тамеи ее нарекли Орина Фаррей, и именно так звучало ее имя перед народом и когда она стала невестой принца, а впоследствии женой короля. Их брак был недолгим, почти сразу у них появился сын. После рождения наследника с разделенной пополам магией – светлой и темной – в королевской семье начались сложности. Писали, что сила Орины все ярче и ярче просыпалась рядом с мужем и сыном, который стал ее отражением. Примерно в это же время на горизонте появилась мать Люциана, но…

– Никто никогда нигде не упоминал имя Тэйрен Ниихтарн.

– А ты хотела, чтобы упоминали? – Валентайн холодно усмехнулся. – Настоящее имя женщины, которую больше половины Даррании и придворных ненавидели?

– За что?!

– Просто за то, что она была темной.

– Я в это не верю.

– Твое право. Факты говорят сами за себя, Лена, но мы сейчас не об этом. Мы о черной страсти. Об этом тоже не напишут и не расскажут, но, когда рядом с Ферганом появилась мать младшего принца и принцессы, Тэйрен накрыло. Черная страсть – это то, с чем она боролась и с чем справилась перед тем, как навсегда покинуть Дарранию. Тэйрен вела дневник, и Ферган дал мне доступ к ее записям. Справиться с черной страстью можно только через любовь. Через то светлое, что в тебе есть. Через то светлое, что ты чувствуешь к кому бы то ни было. Тэйрен ушла, зацепившись за сына и за свою любовь к нему.

Он замолчал, и между нами повисла та самая напряженная ниточка тишины, с которой достаточно сложно справиться. Особенно если позволить ей укрепляться, потому что с каждой секундой молчания она становится все толще, толще и крепче, и грозит через пару минут вообще превратиться в канат.

– А ты… – все‑таки начала я и осеклась, потому что наткнулась на его глубокий, голодный, яростный взгляд.

– А я, – повторил он, подхватив мой вопрос, хотя я еще не успела его задать, – рядом с тобой чувствую себя живым, как никогда раньше. Ты мой свет, Лена.

Ниточка лопнула. Или уже канат? Не суть важно.

Важно, что мы шагнули друг к другу одновременно, остановившись, врезались друг в друга взглядами, а потом Валентайн подхватил меня с силой набирающего мощь урагана. От удара его губ перехватило дыхание, а от близости – странной, ни на что не похожей, какого‑то нового уровня, в груди полыхнуло светом. Мне кажется, я начала понимать, о чем он говорил только что, но даже это стерлось в сменяющемся калейдоскопе эмоций, окутавших меня сумасшедшим вихрем. Я целовалась так, как ни разу в жизни, забывая о том, где я, кто я и все остальное, вместе взятое. Сосредоточившись только на этой яростной ласке, которая сейчас была мне нужна, как дыхание, на этой глубокой близости, на этом мужчине, чье сердце билось у меня под ладонями.