Может показаться, что Юрий Живаго — слабохарактерный трус, который боится смерти и перемен. Пастернак изобразил пассивного героя в активную эпоху, что возмутило многих передовых советских писателей. Но именно такой способ изображения действительности и позволил выделить Юрия Живаго среди других литературных героев, сделать его образ наиболее соответствующим реальному собирательному типу интеллигента и отчетливо показать его ощущение революции.

Рассказывая о жизни Юрия Живаго и его семьи, Борис Пастернак изображал судьбы многих представителей данного класса, которые вынуждены были сполна ощутить на себе негативное влияние переломных исторических моментов. Причем жертвами революции стала не только интеллигенция, но и те, кто посвятил себя ей целиком, пожертвовал жизнью ради идеи: так, рушатся иллюзии мужа Ларисы, Стрельникова, и он кончает жизнь самоубийством.

Герой отказывается ломать себя, подчиниться воле революции и заниматься тем, что, на его взгляд, является безнравственным, смертоносным для всего человечества. В своих спорах с Ливерием, командиром красных партизан, Живаго отстаивает убеждение в том, что идея насилия, даже во имя справедливости, безнравственна. Но он не в силах убежать от суровой действительности, задыхается в ней, умирает (символичен момент смерти героя, умирающего от удушья в едущем «трамвае истории»).

Таким образом, Пастернак в своем романе выражает важную мысль о свободе личности от исторических перипетий: если в начале Юрий Живаго зависит от обстоятельств и принимает революцию, то затем он разочаровывается в ней, понимая, насколько глупым было ожидание многими перемен к лучшему, сознательно отказывается от своего участия в исторических событиях. Герой живет в определенный исторических период, он не может защитить себя от влияния страшных, развивающихся с безумной скоростью событий, но в душе он — творец, сила таланта которого противостоит истории.

Анна Ахматова написала эти строчки о Борисе Пастернаке 19 января 1936 года, когда главного прозаического труда его жизни — романа «Доктор Живаго» — еще не было и в помине. Но эти слова о Пастернаке вполне можно отнести и к роману, долгие годы сокрытому от нас.

Перечитывал его несколько раз и все не мог понять, почему Константин Симонов заявил в свое время: «Нельзя давать трибуну Пастернаку!» Не могу понять, почему вслед за Симоновым не давали трибуну Пастернаку и его роману официальные советские власти на протяжении почти сорока лет.

Что антисоветского можно найти в пастернаковской версии революции? Но вот эти строки могли действительно напечатать только в 1988 году, никак не раньше: «Изуверства белых и красных соперничали по жестокости, попеременно возрастая одно в ответ на другое, точно их перемножали. От крови тошнило, она подступала к горлу и бросалась в голову, ею заплывали глаза». Да, обычно в литературе и в фильмах о гражданской войне зверствовали лишь белые и интервенты, а красные отвечали добротой и милосердием. Но Пастернак — реалист и рассказывает все, как было на самом деле.

Особенно показательны в этом отношении 11 и 12 части романа, где рассказывается о пребывании Юрия Андреевича в партизанском отряде. Доктор почти на два года оказался среди красных, вынужден был не только оказывать помощь раненым и больным, но и волей-неволей втягиваться в политический конфликт.

Мне кажется, Пастернаку удалось мастерски показать всю противоречивость характера Живаго, сложность его положения, колебания, на чью сторону встать. Вспомните эпизод, когда герою пришлось нарушить международную конвенцию о Красном Кресте, по которой военные врачи не имеют права вооруженно участвовать в боевых действиях воюющих сторон. Живаго не мог прицельно стрелять в приближающуюся цепь белых, потому что «лица половины казались ему привычными, виденными, знакомыми». Случайно ранив юношу из белой цепи — Сережу Ранцевича — Живаго вместе с фельдшером спасает мальчика. А вскоре, случайно оказавшись свидетелем разговора заговорщиков, собравшихся убить командира партизан, Живаго негодует и спешит предупредить Микулицына. Заговор раскрыли, Ливерия не убрали, а его методы на долгие годы остались в арсенале большевиков. Образ Микулицына мне лично глубоко антипатичен даже по сравнению с Левинсоном из «Разгрома» Фадеева. Левинсон за кражу дынь с крестьянского баштана судил Морозко, а Микулицын сначала распорядился расстрелять самогонщиков, а потом вновь разрешил самогоноварение. Левинсон личным примером учил партизан храбрости, а Микулицын кроме пышной речевой патетики, не знает других методов воспитания партизан.

Во многом можно не соглашаться с авторской трактовкой Живаго. Многих читателей старой закалки покоробит его отношение к женщинам: три жены к концу жизни. Но разве не актуальны сейчас, в наше смутное время, эти строки о любви, которые произносит Лара: «…И почему рушатся семьи, в том числе твоя и моя? Ах, как будто дело в людях, в сходстве и несходстве характеров, в любви и нелюбви. Все производное, налаженное, все относящееся к обиходу, человеческому гнезду и порядку, все это пошло прахом вместе с переворотом всего общества и его переустройства. Все бытовое опрокинуто и разрушено»…

Читать «Доктора Живаго» трудно. Это не транспортное чтиво. Лучше всего осилить роман на каникулах, когда ничто и никто не будут мешать думать, ибо он наталкивает на размышления. Размышления о судьбе главного героя. Размышления о себе, читателе, народе, России. Ведь каждый из нас вслед за Борисом Пастернаком и Юрием Живаго согласится со строчками из стихотворения «Гамлет»:

Вот какие мысли навеял роман «Доктор Живаго». У вас он, возможно, вызовет другие чувства — и это главное, значит, книга нужна сегодняшнему читателю.

В 1958 году Пастернаку была присуждена Нобелевская премия за «выдающиеся достижения в области современной лирической поэзии и продолжение благородных традиций великой русской прозы».

Вслед за эти решением Нобелевского комитета в нашей стране разразился настоящий политический сандал, ведь наиболее значительное прозаическое произведение Пастернака «Доктор Живаго» к тому времени увидело свет в Италии и многих других странах мира, но фактически было запрещено к публикации в СССР.

Пастернаку объявили по сути не только политическую блокаду, вынудив подписать составленное за него заявление, но и блокаду экономическую: были остановлены все издания его переводов. Он лишился заработка и на седьмом десятке лет вынужден был думать, как прокормить себя и семью. Вот и представьте — с одной стороны всемирная слава, с другой — слава почти что врага народа на собственной Родине, отсутствие всяких средств к существованию.

Не удивительно, что на все, происходящее с ним, Борис Пастернак откликается стихотворением, которое так и называется — «Нобелевская премия». В нем рисуется безотрадная картина — загнанный в угол писатель, у которого, несмотря на все горести, еще не исчезла вера в хороший конец всего того, что с ним происходит сейчас: