По улицам оставленной Москвы
Поеду — я, и побредете — вы.
И не один дорогою отстанет,
И первый ком о крышку гроба грянет, —
И наконец-то будет разрешен
Себялюбивый, одинокий сон.
И ничего не надобно отныне
Новопреставленной болярыне Марине.
Москва всегда ассоциировалась у русского человека с понятием Родины, а в ее названии сливалось великое множество духовных аспектов. Мне кажется, что и Марина Цветаева, говоря о столице, имела в виду Россию в целом, и ее отношение к стольному граду является отголоском благоговейного трепета перед родным отечеством, которое всегда было для нее сферой действия священного долга.
«Стихи о юности и смерти» (поэзия Марины Цветаевой)
Помните художественный фильм «Доживем до понедельника»? Там есть весьма поучительный эпизод, когда учитель истории Мельников спорит на уроке с одним из своих учеников о личности человека. Отличник бодро пересказал пятнадцать строчек из учебника о лейтенанте П.П. Шмидте, но не знал о нем совершенно ничего сверх положенного по программе. От Марины Цветаевой в еще «Советском энциклопедическом словаре» осталось всего двенадцать бесстрастных строчек. А вот взволнованное обращение к Цветаевой Бориса Пастернака:
Любую быль сметут, как сон,
Поэта в ней законопатив.
Клубясь во много рукавов,
Он двинется, подобно дыму,
Из дыр эпохи роковой
В иной тупик непроходимый.
Он вырвется, курясь, из прорв
Судеб, расплющенных в лепеху,
И внуки скажут, как про торф:
Горит такого-то эпоха.
(«Марине Цветаевой», 1929 г.)
Эпоха Цветаевой — первые четыре десятилетия двадцатого века — действительно горела огнем двух мировых войн, да в придачу еще войны гражданской, трех русских революций. Поэтессы не коснулся пожар разве что первой русской революции, которую она встретила подростком, но после нее начинаются серьезные занятия поэтическим творчеством, когда Марина тайком издает на свои средства первую книгу «Вечерний альбом».
Встречей и знакомством со своим будущим мужем Сергеем Эфроном Марина обязана Максимилиану Волошину. «Говорят, дневники пишут только очень одинокие люди… Я чувствую себя одиноким, несмотря на окружающую меня любовь», — писал в своем дневнике Сергей незадолго до их встречи. А вот как описывает этот эпизод в своих воспоминаниях их дочь Ариадна: «Одиночество это разомкнула только Марина. Они встретились — семнадцатилетний и восемнадцатилетняя — 5 мая 1911 года на пустынном, усеянном мелкой галькой коктебельском, волошинском берегу. Она собирала камушки, он стал помогать ей — красивый, грустный, с кроткой красотой юноша… с поразительными, огромными, в пол-лица глазами»….
Я считаю, что эта встреча перевернула всю дальнейшую судьбу Марины. Ведь она не просто полюбила Сергея, она боготворила своего мужа, давшего ей счастье в любви, детей.
Участие Сергея в гражданской войне на стороне белых поставило в двусмысленное положение Марину Цветаеву: как жену белого офицера, ее в любой момент могли репрессировать. А ведь обе революции 1917 года Марина приветствовала…
Каждый находит в творчестве крупного поэта строки, врезающиеся в память на всю жизнь. Такими для меня у Цветаевой стали строчки, написанные вскоре после смерти от голода ее второй дочери Ирины, которой не было еще и трех лет.
Светлая — на шейке тоненькой —
Одуванчик на стебле!
Мной еще совсем не понято,
Что дитя мое в земле.
Можно только удивляться, как могла эта хрупкая женщина перенести все невзгоды, выпавшие на ее долю. Судьба улыбнулась ей лишь раз, возвратив мужа, Сергея, но на долгие семнадцать лет отняв Родину. Там, в эмиграции, Цветаева продолжает много писать. Там она представляет парижской публике Владимира Маяковского. Марина любила писать о своих собратьях по поэтическому цеху, но вершиной таких стихов я для себя считаю одно из посвященных Блоку, который был для Цветаевой обыкновенным… Богом в поэзии. Чувством трепетного восторга и любви проникнуты строки:
Имя твое — ах, нельзя, —
Имя твое — поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твое — поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток.
С именем твоим — сон глубок.
Невозможно в коротких рамках сочинения рассказать обо всех впечатлениях, навеянных творчеством Марины Цветаевой. Ею можно восторгаться, ее стихам можно удивляться и замирать от восторга над ними. Ее порой трудно понять, в особенности неожиданный уход из жизни 31 августа 1941 года, но быть равнодушным к Цветаевой-человеку и Цветаевой-поэту нельзя! Нам, читателям, важен итог жизни, важно поэтическое творчество. Вот почему, когда мне становится грустно, я стараюсь взять в руки томик Цветаевой и, не дыша, чтобы не спугнуть настроение, читаю подряд ее стихи…
Читая стихи Марины Цветаевой
«Трудно говорить о такой безмерности, как поэт. Откуда начать? Где кончить? И можно ли вообще начинать и кончать, если то, о чем я говорю: Душа — есть все — всюду — вечно…»
Марина Цветаева
Они остались рядом в памяти народной. Даже в энциклопедическом словаре отец и дочь следуют почти друг за другом. Шесть сухих строчек об отце и двенадцать, в два раза больше — о дочери. Речь идет об Иване Владимировиче и Марине Ивановне Цветаевых. Имя отца выбито на мемориальной доске на здании Музея изобразительных искусств в Москве, основателем и первым директором которого был профессор Цветаев, имя дочери — на обложках многочисленных книг, выходящих нынче все чаще и чаще.
Это была удивительная женщина, удивительным был ее духовный мир, сущность Цветаевой как человека можно передать одним словом — любовь!
Любовь к поэзии проснулась у Марины рано, еще на гимназической скамье тайком от семьи она выпустила свой первый поэтический сборник «Вечерний альбом». Отзывы об этой еще полудетской книге Волошина, Брюсова, Шагинян, Гумилева были настолько благосклонны, что открыли юного автора:
Ваша книга — это весть оттуда,
Утренняя благостная весть.
Я давно уж не приемлю чуда,
Но как сладко слышать: чудо есть!
Так своеобразно — поэтически — отозвался на первую книгу Цветаевой Максимилиан Волошин. Ему Марина обязана и знакомством со своим будущим мужем Сергеем Эфроном. Что толкает людей навстречу друг другу, делает совершенно чужих близкими и родными? Его Величество Случай. Так и здесь: Марина и Сергей родились в один день, 26 сентября, только он на год позже. С этой случайности, я думаю, и началось их большое и светлое чувство. Это, обращаясь к Сергею, она писала:
Я — страница твоему перу.
Все приму. Я белая страница.
Я — хранитель твоему добру:
Возвращу и возвращу сторицей.
Я — деревня, черная земля.
Ты мне — луч и дождевая влага.
Ты — Господь и Господин, а я —
Чернозем — и белая бумага!
