— Майкл, пожалуйста!

Дверь резко захлопнулась.

— Все, не плачь. Тш-ш-ш...

— Это потому, что ты плохая девочка. Бог тебя наказывает...

— Он послал меня, чтобы ты стала чистой...

— Скажи, что ты этого хочешь...

Панически, я взлетела по лестнице, не останавливаясь, пока не оказалась под одеялом в своей постели.

Плохая девочка.

Плохая девочка.

Плохая девочка.

Сжав глаза, я пыталась выгнать эти голоса из своей головы, но они не уходили.

25 декабря 1993 года Лиззи

Была поздно в ночи Христса, когда дверь моей спальни открылась внутрь, и Марк проскользнул в мою комнату.

Я улыбнулась, когда он запер за собой дверь, потому что это означало, что он собирается починить меня снова.

Мне очень понравился Марк. Он вкусно пахнул и был очень забавным, и он всегда играл со мной, когда приходил, даже когда Кива не хотела, чтобы я тусовалась с ними. Вместо этого она хотела пойти в лес, который был в задней части нашего дома, где наши родители не могли их видеть. Они делали это все время, и Кива даже приводила его, когда наши родители не были дома.

Они всегда заставляли меня пообещать не говорить. Это было легко для меня, потому что я была хороша в секретах.

В конце концов, я сохранила для них много секретов.

Особенно секретная сверхдержава Марка.

Я никогда никому не говорила, потому что Марк сказал, что это заставит его перестать работать, и я не хотела снова заболеть. Он сказал, что не продолжил бы меня исправлять.

Марк и его папа подошли к нашему дому на ужин, и они спали, потому что его папа пил слишком много виски с моим папой.

— Ты готова ко мне, сладенькая? — Марк прошептал, двигаясь на мою кровать.

— Я ждала тебя, — сказала я ему, гордясь тем, что не спала так поздно, не поймавшись. — Так же, как ты сказал.

— Это моя девочка. — Ухмыляясь, он сел на краю моей кровати. —

Посмотри, что я получил на Рождество. — Он поднял блестящую камеру и сказал: — Я собираюсь сфотографировать тебя, сладенькая.

Специальные фотографии только для меня, хорошо?

С нетерпением кивнув, я сделала все, что он мне сказал. — Ты такая красивая маленькая штучка, — сказал мне Марк, когда закончил фотографировать. — Как ты себя чувствуешь сегодня вечером, сладенькая?

— Прекрасно.

Он нахмурился и коснулся моего лба. — О, нет.

— Что?

— Уже хуже.

Мои глаза расширились. — Правда?

К сожалению он кивнул. — Ты знаешь, что произойдет, если ты не поправишься?

— Что?

— Твои волосы выпадут, как у твоей мамочки, и ты станешь больной, как она.

— Да? — Я схватила голову, испугаясь. — Но я не хочу терять волосы.

— Ты можешь умереть.

Я начал плакать.

— Ты не должна говорить никому, что знаешь правду, — прошептал он, поглаживая мою щеку. — Это сделало бы еще хуже.

— Правда?

— О да, разговор об этом даст болезни распространяться внутри твоего тела.

— Останови это!

— Я могу попробовать, если ты хочешь меня?

— Ты сказал, что можешь сделать это лучше, — закричала я, схватив его за руку. — Пожалуйста, исправь меня.

— Хорошо, но тебе придется быть очень хорошей девочкой. — Он грустно вздохнул. — Можешь ли ты сделать это для меня? Можешь ли ты быть храброй девушкой и сделать все, что я тебе говорю?

— Я могу. — Я с нетерпением кивнула. — Я клянусь.

— И ты можешь сохранить это в секрете?

— Я обещаю, я не скажу.

— Нам, возможно, придется попробовать что-то другое сегодня вечером, сладенькая.

— Например?

Он долго думал об этом, постукивая подбородок, прежде чем сказать:

— Я мог попробовать действительно особое объятие.

— Да. — Я с нетерпением кивнула. — Сделай это.

— Ты уверена? — Он выгнул бровь. — Это может быть странно.

— Это сделает меня лучше?

— О да, — сказал он. — Это заставит тебя чувствовать себя намного лучше, сладенькая.

Я согласилась. — Тогда сделай это.

— Хорошо. — Он сел на мою кровать и положил руку на мою ногу. — Мне понадобится, чтобы ты сняла свою ночнушку, сладенькая. — Он улыбнулся. — Это то, как мальчики и девочки делают особые объятия.

Мы должны снять всю твою одежду.

Я не думала об этом, я не хотела заболеть, как мамочка.

Мои глаза расширились от удивления, когда я увидела, что между его ногами торчало.

— Это то, что сделает тебя лучше, сладенькая, — сказал он.

Я так не думала.

Это выглядело странно.

И страшно. — Ничего страшного, — усмехнулся он, поднимаясь на мою кровать. — Мы можем справиться с этим.

— С чем? — Я спросила, лежа на моем матрасе за особые объятия и открывая ноги, как любил Марк.

— Неважно. — Раздвинув мои ноги дальше, он опустился на колени между ними и счастливо вздохнул. — Ты такая хорошая маленькая девочка, сладенькая.

— Я?

— Ты, — подтвердил он, поднимая пальцы по моим бедрам.

— Это щекотно.

— Это так? — Он улыбнулся. — Тебе нравится, когда я тебя щекочу? — Я пожала плечами, боясь. — Я знаю секрет щекотки, - прошептал он, поднимая руку выше. — Ты хочешь, чтобы я тебе показал?

ЧАСТЬ 2

Основы дружбы

ЛОПНУВШИЕ МЯЧИ, ТОПОРА, И РАССТАВАНИЯ

Хью

27 октября 1994 года

— Когда-нибудь я вас поймаю, малолетние ублюдки, — прорычал мистер Мерфи с другой стороны садовой стены в четверг вечером после школы. — И когда это случится, я подвешу вас за яйца. Слышите меня? Это была последняя клумба, которую вы разрушили своим гребаным мячом!

— Блин, он же правда его проткнет, да?

— Он блефует, Хьюи, — ответил мне Гибс, мальчишка поменьше ростом, с золотистыми кудрями, хихикавший в ладонь. Я стоял, прижавшись спиной к стене, и злился на него.

— Он никогда не блефует, Гибс, — зашипел я в ответ и толкнул его локтем. — И хватит ржать.

— А что? — спросил он, почти смеясь, пока на нас моросил дождь. — Это же смешно.

— Нет, — фыркнул я. — Вот смешно — это твой дурацкий желтый дождевик.

— Эй! Я вообще-то красавчик в желтом.

— Ты — источник неприятностей, вот кто ты, — отрезал я. — И теперь я опять в беде. Из-за тебя. Опять.

— Ой, ну не ной, детка, — весело сказал он, стирая каплю дождя с щеки. — Не будь таким обидчивым.

— Легко тебе говорить, — проворчал я. — Это у меня уже третий мяч за неделю.

Я знал, что так и будет. Старик Мерфи был худшим соседом на нашей улице, и все дети из Эвока-Грейстоуна знали: если твоя игрушка перелетает через его забор — прощай. Мне повезло жить через дорогу от этого ворчуна, а вот Гибси — всего в двух домах от него. — Ну не злись ты на меня, Хьюи, — взмолился он, глядя на меня щенячьими серыми глазами, которые всегда его выручали. — Ты же мой старший брат.

Я закатил глаза к небу. Но он был прав. Мы могли и не быть родными, но Джерард Гибсон был мне как брат.

Наши родители дружили с начальной школы и купили дома по соседству в Эвока-Грейстоне, небольшом районе из двенадцати домов на севере родного города Баллилаггина. Мы жили в доме №4, а Гибсоны — в №9.

Кроме тех четырех месяцев, что я старше него, я не знал жизни без этого кудрявого засранца. Странно, но я никогда не думал о Гибсе как о друге, как о Патрике Фели, моем лучшем друге из школы. Я думал о нем как о младшей сестре Клэр. С Гибсом не надо было быть осторожным — ни в словах, ни в поступках. Мы могли ругаться, драться и говорить друг другу всякое, но все равно оставались братьями. А братья всегда возвращаются друг к другу в конце. — Не грусти, — сказал Гибс, похлопав меня по плечу, отрывая от мыслей. — Война еще не проиграна. Мы можем вернуть мяч. — Спорим, он уже вытащил нож, — тяжело вздохнул я. — Это был мой любимый мяч.

— Слышите меня, мелкие ублюдки?! — снова заорал старик Мерфи, теперь будто бы ближе. — Как поймаю вас, шею сверну! Особенно жирному!