Капитан посмотрел на меня, будто у меня выросли две головы. — Ты с ума сошёл?

— Нет, — медленно ответил я. — Но если ты ожидаешь, что регби — мой главный приоритет, то скажу сразу — этого не будет. — Я не хотел брать на себя его плохое настроение. Не тогда, когда я уже принял её. Хотя я и любил физическую составляющую регби и тот адреналин, что оно давало, для меня это не был весь мир, как для Джонни. Я любил спорт в целом, потому что был природным атлетом, но всё на этом и заканчивалось. Планировал играть до окончания школы, а потом повесить бутсы на гвоздь ради университета. Потому что если я попадал на желаемый курс в Тринити — а я туда попаду — там времени на сон, не говоря уже о внеклассных занятиях, будет в обрез.

Потрясая головой, я побежал в сторону остальных, чтобы наш разговор не перерос в ссору.

В отличие от разговора с Гибси, у меня с Джонни не было такой дружбы, чтобы я мог рассказать ему настоящую причину своих пропусков.

Когда он впервые приехал в Баллилаггин, он держался особняком от всех, кроме Гибси. Тогда он был так зол из-за переезда, что не хотел заводить друзей и строить новые связи. Он был настолько уверен, что вернётся в Дублин, что ни с кем, кроме Гибси, не общался. Он сидел с нами втроём за обедом, и хотя общение было формальным, в первые месяцы я и Фели могли обсуждать перед ним всё что угодно, и он бы не дернулся. Он был совершенно отстранён от нас. К тому времени, как мы дошли до второго курса и Джонни начал принимать своё новое место жительства как постоянное, он немного потеплел к нам. Но это не значит, что Джонни был плохим другом. Нет. Он всегда вставал на нашу защиту и держал слово. Если капитан что-то обещал, это выполнялось. Если он говорил, что придёт — не нужно было переживать, что его не будет. Его слово было надёжным, сердце — золотым, личная жизнь — тайной, губы — закрытыми, а преданность регби — безграничной.

Он жил по жёсткому расписанию и смотрел на мир в чёрно-белых тонах. Даже если бы мы были достаточно близки, чтобы говорить о серьёзных вещах, моих отношений с Лиз он бы не понял. Потому что Джонни появился в нашей жизни всего за несколько месяцев до смерти её сестры, и у него было столько дел, что времени на знакомство с Лиз просто не осталось.

После похорон их общение было полностью разрушено, потому что Лиз решила держаться подальше от ближайшего друга Джонни.

Когда через два года Лиз поступила в Томмен, она стороной обходила Гибси. В школе моя девушка избегала всего, что хоть как-то было связано с Гибси — а значит, и со мной.

Реакция моей сестры на наши отношения сильно повлияла на Лиз. Она старалась не показывать наших отношений перед Клэр, хотя та уже давно перестала обращать на это внимание. Поэтому, когда мы редко встречались в школе, не в старой библиотеке, Лиз никогда не проявляла ко мне нежности.

На самом деле, Лиз была настолько замкнута, что я не мог вспомнить ни одного случая, когда бы она говорила с Джонни.

С другой стороны, Джонни абсолютно не интересовался деталями нашей личной жизни, которые не касались питания, сна и игры на поле. Единственный раз, когда он говорил о девушках, — это чтобы предупредить нас не отвлекаться. За три года, что я его знал, он ни разу не спросил меня, как зовут мою девушку.

И тогда возникал вопрос — как он мог понять, через что я прохожу с Лиз? Как он мог понять, что для меня девушка — важнее регби?

Он не мог.

Возможно, когда-нибудь в его жизнь войдёт девушка, которая сведёт его с ума, как Лиз меня, но пока этого не произошло, я предпочитал молчать.

— Всё в порядке, Хьюги? — спросил Фели, когда я присоединился к нему на растяжке. В его голубых глазах читалась тревога. — Ты много опаздываешь в последнее время.

— И ты тоже, — пробурчал я, растягивая ягодичные мышцы. — Только что получил нагоняй от Кэпа, мне не нужен ещё один.

— Это не нагоняй, — спокойно ответил он. — Просто беспокоюсь.

— Да, и я тоже, — пробормотал я.

Фели поморщился. — Она в порядке?

Нет. И близко нет.

Звонок от её матери после последнего приёма у врача подтвердил мои подозрения.

Моя девушка снова начала скатываться вниз.

Доктора увеличили дозу лекарства и добавили ещё одну таблетку в длинный список, надеясь отвести её от полного мании, но пока это не помогало.

— Она будет в порядке, — сказал я вместо ответа.

Фели не был глуп, он понимал, что что-то не так, но имел достаточно ума не задавать вопросы. Он знал, что когда дело касалось Лиз, я становился очень защитным. И ещё более скрытным.

— Ладно, парень, — сказал он, приобняв меня за плечо. — Я рядом, если что.

ОБЬЯТИЯ, ПОЦЕЛУИ И ГИПЕРСЕКСУАЛЬНАЯ МАНИЯ

Лиззи

13 октября 2003 года

Медикаменты больше на меня не действовали.

Терапия — ещё меньше.

Когда я сказала Хью, что после очередной встречи с белыми халатами, он начал разглагольствовать.

— Если бы ты открылась и рассказала им, что творится у тебя в голове, может, они смогли бы подобрать правильное лечение. — Он оперся на кухонную стойку и продолжил чистить яблоко. — Я знаю, ты молчишь на сессиях, и понимаю, что твои симптомы биполярки тебя изводят, детка. Пожалуйста, начни разговаривать с докторами.

Они смогут помочь, если ты только раскроешься.

Да уж, сейчас.

— Всё, что они делают, — это прописывают всё больше таблеток, — напомнила я, сидя на кухонном острове. — Мне не нужны ещё эти грёбаные таблетки, Хью.

— Если они думают, что это поможет, ты их обязательно должна принимать, — возразил он, положив аккуратно снятую кожуру мне на ладонь. — Это серьёзно, нам нужно взять это под контроль прямо сейчас, детка.

— Посмотри на меня, Хью, — улыбнулась я. — Я в порядке. — Пока что, — ответил он. — Но ты не в порядке, Лиз. Ты знаешь, что твои перепады настроения слишком резкие, чтобы это было нормально.

— Я не в мании, — возразила я, ненавидя, что он портит мне кайф. — Я не впаду в манию.

— Ты знаешь, как всё начинается, — продолжал он, игнорируя мои мольбы о здравомыслии и покое. — Именно так. Ты качаешься тудасюда несколько недель, словно на американских горках, которые всё выше поднимаются, пока не достигнешь пика и не попадёшь в очередной тяжёлый эпизод.

Я приподняла бровь, улыбаясь от его аналогии.

— Я — американские горки?

— Ты — американские горки настроения, — усмехнулся он. — Начинается с подъёма, то есть радости, потом ты поднимаешься выше — до стадии поцелуев, затем выше — до бессонных ночей и всё более безрассудных поступков, пока не достигнешь пика, сделаешь что-то, что чуть не убьёт тебя, и резко падаешь в депрессию. — Почесав подбородок, он откусил яблоко и добавил: — Не забывай, я пассажир этих горок с семи лет.

— Если ты так их ненавидишь, почему продолжаешь кататься со мной?

— Потому что люблю тебя, — просто ответил он. — И с тобой жизнь никогда не бывает скучной.

Я смотрела, как его зубы вгрызаются в яблоко, и вдруг что-то осознала глубоко внутри.

Не смогла остановиться и жадно пронзила его взглядом.

У него были лучшие предплечья. Рубашка была засучена до локтей, и предплечья выглядели просто шикарно — вены, мышцы и тёмный пушок.

Чёрт возьми, красиво.

— Раздевайся, — пропела я, расстёгивая пуговицы своей школьной рубашки. — Сейчас же.

— О, нет, нет, нет, — предупредил меня парень, подняв руку. — Закрой эти сиськи, ведьма. Сейчас не время.

— Почему нет? — сказала я, прижимая его к стойке. Опустилась на колени и потянулась к пуговице его школьных штанов. — Ты же знаешь, что у меня сегодня свободный дом.

— Вот видишь, — возразил Хью, пытаясь, но не смог отнять мои руки. — Детка, мы в середине разговора, а ты пытаешься… чёрт! — Резко зашипел он, когда я обхватила его губами.

— Ммм, — простонала я, судорожно лаская его губами, зубами и языком.

— Подожди, подожди, подожди, — простонал он, бедрами совершая непроизвольные движения. — Тебе не нужно этого делать… Его слова прервались, когда наши глаза встретились, и я провела языком по нему.